Что прозябающий Иерусалим по сравнению с цветущим Дамаском?
Сделка состоялась
В ретроспективе понятно: мирный Яффский договор – шедевр дипломатии.
Оба клеврета – мусульманский султан и христианский король – опережали время. Естественно, что они остались непонятыми – и тот, и другой подверглись остракизму.
От Малик аль-Камиля отвернулись все страны ислама.
Первыми Фридриха II Гогенштауфена жёстко осудили тамплиеры. Ещё бы! Ведь за мусульманами в Иерусалиме оставался анклав – и как раз там, где рыцари-храмовники видели свою святыню.
Претензии Рима были более общими и широкими.
Как можно сотрудничать с нечестивыми?
Молиться рядом с ними?
Экуменизмом тогда и не пахло.
Последовал запрет: паломничество на Святую землю прекратить.
Иерусалимский патриарх Геральд пошёл ещё дальше: он подписал интердикт – отменил в окормляемом им городе богослужения.
Несправедливо!
Мусульманские критики Фридриха II Гогенштауфена потеряли всякую объективность – статный и красивый король выглядит в арабских хрониках карикатурно: «Император имел ярко-рыжие волосы, был безбород и близорук; если бы он был рабом, никто не дал бы за него и двух сотен драхм». Раздражение очевидно. Но далее следует нечто весьма значительное: «Из его речей можно было понять, что он "этернист" и признаёт себя христианином лишь для забавы".
Комментарий начнём со второго обличения.
Было ли официальное вероисповедание для Фридриха II Гогенштауфена всего лишь маской?
Его даже Антихристом называли!
Это было невместимым для сознания: богохульник, враг папского престола – а ведь освободил для христиан Иерусалим.
Где настоящий Фридрих II Гогенштауфен?
Король скептически относится к догмату непорочного зачатия. И он же видит в любимой образ Мадонны, обращая к ним двум удивительные стихи:
Как птицы…
Отражения зеркал…
Так мысли мчат на дальний перевал,
За горы, недоступные уму,
За мост над бездной,
К Сердцу Твоему.
Однозначного ответа на поставленные вопросы нет.
Душа короля двоится? Колеблется между теизмом и атеизмом? Амплитуда колебаний видится нам экстремальной – хочется сказать: король мыслил на разрыв. Но такие метания – такие броски из стороны в сторону – нормальны для свободного духовного поиска.
Вот ещё одно прекословие в душе монарха: он воюет с Ватиканом – а сам мечтает о создании христианского халифата.
Парадоксальное для нашего слуха словосочетание!
Речь идёт о своеобычной теократии, усвоившей опыт Востока, для чьей философии единство – главная категория. Нет Бога кроме Аллаха! Проекцией радикального монотеизма на земное устроение является безусловное единодержавие. К этому и стремился в своей социальной утопии Фридрих II Гогенштауфен.
Король бросил вызов феодальной раздробленности. Не строить новых замков! Они разделяют – обособляют.
Фридрих II Гогенштауфен острее всех чувствовал масштабы монгольской угрозы.
Надо сплотиться!
Иначе – порабощение.
Между прочим, Батый предлагал сицилийскому королю добровольно стать его сенешалем – стольником. Тот с усмешкой ответил: уж лучше – сокольничим. В этом деле Фридрих II Гогенштауфен был великий мастак.
Мельфийские конституции, действовавшие в границах Сицилии с 1231 г., работали на централизацию государства. Когда бы их распространить на всю Европу!
Законодательная реформа, решительно проведённая Фридрихом II Гогенштауфеном, ударяла по интересам церкви. Фактически она стала государством в государстве – не в масштабах нынешнего Ватикана, а куда как шире: стремилась всецело подчинить себе – и окончательно поглотить – имперскую власть.
Снять конфронтацию, исходя из принципа кесарю кесарево, а Богу Богово? Король решил иначе: кесарево и есть Богово – Богово и есть кесарево.
Заметим: эту линию проводит не Папа, а светский правитель – вроде как намечается некоторая разница. Теократия по Фридриху II Гогенштауфену обещает быть либеральной? Но костры-то с еретиками горят! Плюрализм духовных интересов, сопутствующее ему свободомыслие – и деспотия на государственном уровне: это ещё один пример внутреннего антагонизма, вносившего в личность Фридриха II Гогенштауфена небывалую экспрессию.
Скептически хронист-мусульманин говорит и о мировоззрении короля Иерусалима.
Почему этернист?
Как это надо толковать?
Понятие образовано от латинского Aeternitas (Вечность). Оно обращает нас к трансцендентному, непреходящему.
Этернизм – философия Фридриха II Гогенштауфена. Она находится в русле аристотелизма. Вот её ключевые положения:
– мир безначален и бесконечен – его бытие непрестанно;
– эту участь разделяет человеческий интеллект – со смертью индивидуума он возвращается в лоно божественного разума;
– тогда как душа – вместе с комплексом накопленных ею конкретно-чувственных представлений – обречена на полное исчезновение. Печься ли о её спасении? Лучше полной мерой брать от сегодняшнего дня.
Очевидно уклонение Фридриха II Гогенштауфена в гедонизм.
Аристотель учил радоваться жизни.
К этому призывал и Эпикур.
Между прочим, Данте в своём «Аду» помещает Фридриха II Гогенштауфена рядом с Эпикуром:
Здесь кладбище для веривших когда-то,
Как Эпикур и все, кто вместе с ним,
Что души с плотью гибнут без возврата.
Восторг существования находил у императора избыточно-яркое и чрезмерно-пышное выражение в его торжественных выездах.
Трубы! Цимбалы! Барабаны!
Эскорт слонов, подаренных Малик аль-Камилем!
Ведомые на серебряных цепях львы, пантеры, леопарды!
Длинная шеренга верблюдов, везущих казну, выставленную для форса напоказ!
Крытые носилки с роскошными одалисками в почётном сопровождении конных сарацинов!
И этот человек был похоронен в рясе цистерцианца?
Считался членом самого аскетического ордена?
Противоположности сходятся!
В личности Фридриха II Гогенштауфена они это сделали с особой эффектностью.
Аристотелизм – и томизм: без первого не было бы второго.
Фома Аквинский (1225 – 1274) приходился троюродным братом Фридриху II Гогенштауфену.
Миф это или правда – но известно такое мнение: идею использовать аргументы разума для доказательства существования Бога ангельскому доктору внушил его сицилийский родич.
Потом пути двух поклонников Аристотеля разошлись.
Три родных брата Фомы Аквинского – Ландольф, Эмон и Ринальдо – приняли участие в заговоре против Фридриха II Гогенштауфена, организованном в 1246 г.
Первые два скрылись.
Над третьим была учинена невероятно жестокая казнь. Ослепили – четвертовали – зашили в мешок со змеями – бросили с корабля в море!
Как это согласовать с идеалом Совершенного Человека, которому под влиянием исламской философии стремился следовать Фридрих II Гогенштауфен?
В трудах Фомы Аквинского мы находим образ демонического правителя. Имя не называется. Сказано резко: сын Вельзевула! Специалисты считают, что здесь был прототип – король Сицилии. В его личности замыкались противоположные полюса? Издали мы не видим опасного искрения. Иногда создаётся ощущение, что крайности ладили друг с другом – порождали своеобразную дополнительность. Но возможно и другое: мучительная дыба – кровоточащий внутренний раскол.
За спором Платона и Аристотеля – он запечатлён на фреске Рафаэля «Афинская школа» – стоит великая антиномия.
Небесное и земное!
Это два конкурируюших аттрактора. Фридрих II Гогенштауфен чувствовал притяжение обоих. Но сильнее реагировал на конкретное, эмпирическое. Это не исключало его интереса к Платону. Или Афлятуну – по-арабски. Через посредничество исламской культуры Европа знакомилась с трудами основателей и Академии, и Лицея.
Оппозиция «Платон – Аристотель» воспроизвелась в мусульманской философии.
Машшаун – школа перипатетиков.
Ишракийун – школа платоников.
Термины Машшаун и Ишракийун воспринимались как антонимы.
Близкий к Ишракийун мыслитель Ибн Сабин был корреспондентом Фридриха II Гогенштауфена. От короля Сицилии он получил несколько вопросов – вот два из них:
– существует ли мир ab aeterno (предвечно)?
– какова посмертная участь души?
За этой проблематикой явственно проступают сомнения в истинности основополагающих догматов христианства. Письмо с вопрошанием препровождалось исследованием, которое осуществил самолично Фридрих II Гогенштауфен – оно касалось различий во взглядах Аристотеля и Александра Афродисийского, его комментатора. Это приложение исподволь влияло на характер ожидаемых ответов? Хотелось услышать что-то в духе перипатетиков. Ожидания не оправдались. Ибн Сабин явно тяготел к неоплатонизму. Его «Ответы на сицилийские вопросы (аль-Маса''ил аль-сикилийа)» пронизаны мистическим духом.
Однако вправе ли мы утверждать, что трансцендентное не влекло Фридриха II Гогенштауфена?
Цистерцианец – и бернардинец: это одно и то же.
Именно Бернарду Клервосскому «Божественная комедия» препоручает ввести поэта в средоточие Святой Троицы. Вот апофеоз европейской мистики!
Венцом развития сицилийской поэтической школы стал новый жанр – «contrasto»: буквально «спор». Его разработку мы связываем с именем Чело д'Алькамо. Но думается, что и здесь имело место неисповедимое влияние Фридриха II Гогенштауфена – диспут и диалог, полемика и контроверза были его стихией.
В Энне – это центр Сицилии – король построил восьмиугольную башню. Не из слоновой кости, но тоже – элитарную: там собирались поэты. Они рассаживались на скамейках, устроенных по периметру октагона – это была реминисценция круглого стола короля Артура.
Начиналась дискуссия.
Император участвовал в ней на равных – никаких регалий, знаков поклонения и т.п.
Он читал свои сонеты о любви – и с волнением ждал обсуждения.
Раздавался критический голос?
Что ж, это содействовало шлифовке стиха – подвигало его к совершенству.
Сегодня – рифмы, завтра – мечи: сицилийцы выступают в Крестовый поход.
Резкие перепады!
Но благодаря им вырабатывалась мощнейшая духоподъёмная тяга – и одна новация следовала за другой.
Биографию короля надо писать в стиле «contrasto».
Кто Вы, Фридрих II Гогенштауфен: бернардинец? перипатетик? крестоносец? гедонист? верующий? афей?
Нам явлен пульсирующий клубок противоречий!
Естественно, что внутри него завязался сонет – самая диалектическая форма в поэзии.