Три интерпретации историзма в эпистемологии
Однако прежде необходимо осуществить эпистемологическую работу с историей, т.е. так отобрать, расположить и интерпретировать исторические феномены, чтобы они приобрели релевантность для понимания и объяснения познавательных ситуаций. Выделим три эпистемологические интерпретации историзма, каждая из которых достаточно успешно решает свои собственные проблемы, но не в состоянии помочь в решении остальных. 1. Историческая рефлексия в методологии науки получила развитие начиная с 1960-х гг. Как только главной проблемой философии науки была провозглашена проблема роста знания и стали анализироваться условия, предпосылки и перспективы развития, в эпистемологию вошло время1. Важность истории науки для методологии науки была признана и Поппером и Куном, и Лакатосом и Тулмином. Однако в критическом рационализме под историей понимался скорее материал для воплощения логики. История возникала только как продукт рациональной реконструкции, и только в этом качестве она могла выступать в качестве критерия истинности методологической модели. Логика вторгалась в историю, вмешательство же истории в логику оставалось под запретом. Реальную эмпирическую историю науки, в которой трудно провести демаркационную линию между внешней и внутренней историей, нужно было рационально очистить. Это по существу подразумевало ее редукцию к собственно познавательным содержаниям. В фокус анализа попали уже два известных со времен неопозитивизма уровня научного знания — теория и эмпирия. Поскольку в этих содержаниях необходимо было вскрыть меха-
1 При этом темпоральный анализ как таковой в основном находился за пределами знаний и интересов методологов науки, еще почти никто не думал о различии эволюционного и революционного времени, о совпадении и расхождении времени научного сообщества и времени индивида (См.: Зубец О.П., Касавин И. Т. Темпоральный анализ как метод философского исследования//О специфике методов философского исследования. М., 1987).
низмы развития, статичные структурные элементы науки были поняты динамически, сточки зрения их взаимоотношения, обмена смыслами. К теоретическим конструкциям и фактам стали применяться такие понятия, как прогресс и регресс, развитие и стагнация, успех и неудача, причем в соотносительном смысле («эмпирический успех теории»).
2. В качестве второй эпистемологической интерпретации историзма выступила, как известно, конкурирующая программа «исторической школы». Ее интенции наиболее последовательно выразила историческая социология знания (науки). Она поставила своей задачей исследование ситуаций социального производства знания как обмена смыслами не между теорией и эмпирией, но между внутренними и внешними контекстами. В работах Куна, несмотря на его репутацию лидера исторической школы, речь идет в основном о ситуациях и процедурах, характеризующих «нормальную науку» и потому не включающих непосредственное вмешательство социальных, культурных и психологических факторов. По Куну, эти факторы влиятельны лишь в краткие периоды экст-рапарадигмальной науки. Эдинбургская школа, школа антропологии науки и близкие к ним исследователи, напротив, доказывали, что внешние контексты пронизывают знание, значимы во все периоды его развития и даже определяют его решающим образом. Попперовскому «знанию без субъекта», обеспечивающему свободу развития науки, пришло на смену «знание без объекта», фиксирующее зависимость ученого от научного сообщества и более широкого (социального, культурного, биографического) контекста его жизни. Теперь уже вторжение логики в историю, общей схемы в конкретное событие рассматривалось не столько как произвол, столько как особенный социально-исторический феномен. Сила истории оказывается, напротив, интегральным проявлением социальности познания. Она проявляет себя в приоритете отдельного события над общим принципом, и потому исторически ориентированным исследователем задача нахождения общности и единства может не ставиться вообще. «В интеллектуальной истории любая действительная проблемная ситуация создает некоторый спектр возможных интеллектуальных новаций»', — пишет Тулмин. Реальны и первичны только познавательные си-
1 Тулмин С. Человеческое понимание. М., 1984. С. 313.
Раздел II. История познания: принципы и примеры
туации, демонстрирующие погруженность знания в контекст, а принципы и схемы появляются лишь post factum, как их обобщение, реконструкция1. Отныне не история - результат рациональной реконструкции, а логика — итог исторического исследования.
3. Многие философы науки конца XX в. увидели роль истории не только в информационном обогащении теории познания, не только в проверке ее теоретических положений. Они показали, что историко-научная и историко-культурная реконструкции представляют собой не просто один из приемов современного эпистемологического исследования, но неотъемлемый элемент последнего, если оно не ограничивает себя «контекстом обоснования». Более того, они обнаружили, что наиболее достойным и многообещающим предметом эпистемологического исследования являются не отдельные категории (опыт, рассудок, разум, восприятие, понятие, суждение, умозаключение и т.п.), а традиции (П. Фейерабенд), темы (Дж. Холтон), парадигмы (Т. Кун). Параллельно рецепциям историзма в англо-американской философии науки шли поиски в континентальной философии, а именно втрансценденталистской эпистемологии, исходившей из некоторых идей И. Канта и Э. Гуссерля. Исследование историко-культурных предпосылок науки выступило в трансцендентализме как анализ исторически-априорных форм познания. Они были поняты как исторические целостности, являющиеся квинтэссенциями конкретных культурных и познавательных ситуаций-исторические априори (Э. Гуссерль), универсалии культуры (О. Шпенглер), эпистемы (М. Фуко), исторические ансамбли, априорные онтологии (К. Хюбнер), категории культуры (А.Я. Гуревич)2.
Сторонники этого третьего варианта эпистемологического историзма акцентировали внимание на том, что философ имеет дело не с «сырой», эмпирической историей. В качестве предмета анализа и материала обобщений философия выбирает присущие
' Историческая школа в немалой степени исходила из идей позднего Витгенштейна и, в частности, из их социологического прочтения. По Витгенштейну, мысли, убеждения, интенции «укоренены в их ситуации, в человеческих привычках и институтах» (Wittgenstein L. Philosophical Investigations. Oxford, 1967. F. 337). Подробнее об этом см.: BloorD. Wittgenstein: A Social Theory of Knowledge. L., 1983; Его же. Wittgenstein on Rules and Institutions. L., 2002.
2 См. также: Степин B.C. Мировоззренческие универсалии как основание культуры // Универсалии восточных культур. М., 2001.
Глава 10. Эпистемология и идея истории
самой истории и культуре формы всеобщности. В них «бессознательное мышление эпохи» уже проделало обобщающую работу и схематизировало формы практического и практически-духовного познания, вплетенные в деятельность и общениелюдей. О. Шпенг-лер полагал, что универсалии культуры обладают, во-первых, формальной всеобщностью и необходимостью, во-вторых, получают свое содержание из исторической эпохи и, в-третьих, приобретают функциональную силу во многом благодаря концептуальному оформлению, в котором ведущая роль отводится философской рефлексии. Тем самым Шпенглер поставил вопрос об онтологических основаниях культуры и познания вообще.
Шпенглер, утверждая «универсальность» и «априорность» известных исторических сюжетов и парадигм, вместе с тем подчеркивал их историко-культурный характер, привязанность к определенной культуре. В этом смысле культурная универсалия — это схема опыта некоторой определенной культуры, а не человеческой культуры вообще, безотносительно к исторической эпохе. И в то же время данному элементу специфической культуры часто придается столь общий и абстрактный смысл, что возникает возможность ее отрыва от локальной исторической ситуации. В связи с этим М. Элиаде говорит о культурном символизме как «скважине» в трансцендентное, как продукте процесса исторической универсализации^
Именно трансцендентализм сформулировал в ясном виде проблему исторических типов рациональности, предприняв нечто вроде синтеза двух предшествующих подходов. Теперь уже не логика вторгается в историю, и не история навязывает присущую только ей контингентную логику, а история и логика диалектически взаимодействуют между собой. Иное дело, что в трансцендентализме не были разработаны конкретные методологические сценарии этого взаимодействия —то, как должен действовать эпистемолог, синтезируя историю и рациональность. Шпенглер указывал, что исторические априори существуют не сами по себе, но
1 «Образы - это "скважины", ведущие в надысторический мир. И это не единственное их достоинство: благодаря им различные "истории" получают возможность общаться между собой... Благодаря христианизации божества и святилища всей Европы получили не только общие имена, но в каком-то смысле обрели свои собственные архетипы и, следовательно, универсальные ценности» (Элиаде М. Миф о вечном возвращении. М., 2000. С. 244—245).
Раздел П. История познания: принципы и примеры
лишь как реализации в конкретной исторической ситуации и требуют концептуальной проработки на конкретном культурном материале. Однако онтологизированный образ исторических априори остался все же доминирующим.
На пути к синтезу
Философская эпистемология, осмыслив и усвоив уроки собственной истории и развития исторического метода вообще, сегодня вырабатывает присущие только ей способы анализа и использования истории. На наш взгляд, ее главный метод состоит втом, чтобы осуществлять историческую контекстуализацию проблем и логическую проблематизацию истории. Всякая когнитивная проблемная ситуация для своего понимания должна быть понята как часть исторического целого, погружена в совокупный социально-исторический контекст. Критическая рефлексия философа, выходя за пределы наличного опыта и устоявшихся теорий, приписывает проблеме более широкое многообразие условий, чем то, в котором она обычно рассматривается как специфическая - научная, религиозная или повседневная проблема. Философу приходится искусственно погружать ее в, казалось бы, генетически несвойственные ей многообразные отношения. Именно так поступает Л.М. Косарева, реконструируя противоречивую на первый взгляд ситуацию, в которой происходила социализация механистической картины мира в Англии XVII в. Объясняя, почему именно аристократ Р. Бойль, а не лидер левеллеров Дж. Уинстенли оказывается главным защитником атомизма, она пишет: «Парадокс заключается в том, что вектор социально-экономической детерминации генезиса МКМ направлен "снизу" от материальной сферы, между тем как выразителем механистического мировоззрения становятся не непосредственные агенты раннекапиталистического производства, а иные социальные группы»1. И здесь важным фактором оказываются религиозно-этические контроверзы того времени, отчасти производные от иных социально-экономических реалий.
Неклассический исторический взгляд, тем не менее, усматривает во всяком контексте черты локальности и относительности;
1 Косарева Л.М. Социокультурный генезис науки Нового времени. М., 1989. С. 101.
Глава 10. Эпистемология и идея истории
исследователь в определенной степени произволен в его выборе и ограничении, и потому историческая контекстуализация остается принципиально незавершенной. Этого, как правило, не удается удерживать в сознании историку, увлеченному образом конкретной исторической ситуации. Необходимо хотя бы время от времени занимать брехтовскую позицию отстранения, практиковать взгляд со стороны. Тогда и контекст не будет понят как абсолют, а напротив, окажется проблемой для эпистемологии. Он сам должен быть поставлен под вопрос с точки зрения внутренней полноты и системности, втом числе в сравнении с иными контекстами и применительно к иным познавательным ситуациям. Как указывает П.П. Гайденко, «в рамках различных культурно-исторических контекстов научные теории имеют свои особенности, но эти особенности нельзя слишком абсолютизировать, иначе окажется невозможной никакая историческая реконструкция прошлого»1. И когда она воссоздает историю принципа непрерывности в философии и математике от Аристотеля и Евклида до Дедекинда и Кантора, то показывает как существенное различие, так и взаимо-переводимость длинной череды теорий, каждая из которых формировалась в своем культурном контексте.
Таким образом, идея мировоззренческих универсалий выступает в качестве априорно-логического выражения культурно-исторической континуальности, что делает возможной интеллектуальную историю вообще. На выявление же своеобразия каждого этапа, каждой ситуации, составляющих историю, направлен метод «case studies» (ситуационных исследований). Согласно Л. Витгенштейну, значение терминов языка возникает в ситуациях их употребления. По аналогии с витгенштейновским анализом различных языковых ситуаций как разных форм жизни ситуационные исследования раскрывают содержание некоторой проблемы или системы знания в контексте конечного набора условий, исходя из того, какие социокультурные функции она выполняет2. Case studies, давая дескриптивно-феноменологическую картину познавательной си-
1 Гайденко П. П. Научная рациональность и философский разум. М., 2004. С. 291.
2 Корни эпистемологических case studies обнаруживаются в функционализме и контекстуализме Б. Малиновского, видее «полного описания» Г. Райла, в концепции онтологической относительности У. Куайна, в гештальтпсихологии, в методе «grid and group analysis» M. Дуглас, в методике «thick description» К. Гирца, в прикладной социологии А. Шюца, в «микроистории» авторов «Анналов».
Раздел 11, История познания: принципы и примеры
туации, демонстрируют дискретность истории, самоценность всякого ее эпизода, проблематичность его вписывания в любую общую схему. Благодаря этому решаются некоторые якобы тупиковые методологические проблемы, дискуссии о которыхдлились десятилетиями. Дилемма экстернализма-интернализма, неразрешимая, например, для истории науки, находит свое разрешение в исторической эпистемологии в форме специфически истолкованного принципа дополнительности. Одновременно с этим возникают новые проблемы, заставляющие переосмысливать принципы теоретико-познавательного анализа (проблема соотношения нормативизма и дескриптивизма). Параллельно осознается необходимость оценить не только роль и значение истории для теории познания, но и саму ее конкретную фактуру в данном контексте.
Дело в том, что здесь имеют дело не с «сырой», эмпирической историей, и даже не с теоретической историей, но с исторической ситуацией, которой придается форма универсального представителя многообразия конкретных событий. Здесь идея историзма как направленной, ориентированной изменчивости смыкается с представлением о культурной относительности и с репрезентативной теорией абстракции, что и образует проблему исторических априори. Эти понятия требуют пояснения.