ГЛАВА 1. Традиции классической риторики 4 страница

При всей своей внешней сложности '"прочитывается" эта таксономиче­ская схема довольно просто, если, например, представить средний ряд в следующем виде:

животное

кошка

сиамская

Мария-Антуанетта

(конкретная кошка, например, моя)

Перед нами так называемая экстенсиональная (лат. extensio - расшире­ние), или родовидовая характеристика [24] "предмета" по имени Мария" Антуанетта. Понятно при этом, что Мария-Антуанетта последовательно включается во все стоящие над ней классы:

в породу (будучи сиамской),

в род (будучи кошкой)

и в высший род (будучи животным).

Однако понятно также, что сама по себе Мария-Антуанетта не включает в себя всех признаков стоящих над ней классов, то есть:

(порода) будучи сиамской, не является одновременно и сибирской, (род) будучи кошкой, не является одновременно и курицей, (высший род) будучи животным, не является одновременно и незабуд­кой.

Итак, Мария-Антуанетта вполне может быть охарактеризована как "часть мирозданья" по отношению к другим ""частям мирозданья", посред­ством "вписывания" ее (как простого элемента) в сложное целое, то есть экстенсионально. Однако та же Мария-Ангуанетта может быть охарактери­зована и интенсионально (лат. intensio - усиление), то есть как сложное це­лое. В этом отношении Мария-Антуанетта обладает:

индивидуальными признаками (например, капризна!), видовыми признаками сиамской породы (например, гладкошерстна!), родовыми признаками кошки (например, круглоголова!) и признаками высшего рода животных (например, питается готовыми органическими соединениями, а не "синтезирует питательные вещества из неорганических соединений"!).

Заметим, что как "класс" Мария-Антуанетта обладает максимальным количеством признаков, хотя другие классы всеми признаками Марии-Антуанетгы не обладают. Например, отнюдь не все животные является кошками, сиамскими кошками, капризными сиамскими кошками.

Из всего этого следует замечательная таксономическая закономерность, не зная которой, успешно осуществить процесс инвенции невозможно. Закономерность эта состоит в следующем: чем шире берется предмет, тем уже его содержание и тем труднее сделать его предметом общественного интереса. Поэтому, если о Марии-Антуанетте как индивидууме можно рас­сказать много забавного, то о Марии-Антуанетте как о представителе поро­ды сиамских кошек - чуть меньше, как о представителе кошек - еще мень­ше, а как о животном - уже почти ничего.

Вот почему, последовательно осуществляя в своем сознании градацию по поводу того или иного предмета в поисках той ступени, на которой предмет попадает в сознание слушателей, мы всегда должны помнить о том, что "попасть в сознание слушателей" отнюдь не означает "попасть в поле общественного интереса".

Собеседникам неинтересны разговоры на общие темы, им интересны "частности". Однако опять же не всякие '"частности": легко представить себе, что мне едва ли удастся найти множество заинтересованных участво­вать в разговоре на тему "Как капризна моя Мария-Антуанетта!".

Стало быть, инвенция не рекомендует предлагать слушателям, с одной стороны, чрезмерно узких понятий (Мария-Антуанетта, многозабойное буре­ние, месса ди воче), с другой - понятий слишком широких (все кошки живот­ные). Первый случай как бы предполагал модель: "извините, ничего не по­нятно", второй - модель: "спасибо, все и так понятно". Непродуктивность обеих вполне очевидна.

Стало быть, нужно держаться "золотой середины"? Увы, вопрос, при внимательном рассмотрении, так просто все же не решается. Попытаемся сопоставить понятия, касающиеся, например, месса ди воче.

Понятие "месса ди воче" предельно конкретное предельно узкое обладающее максиму­мом признаков     <=> Понятие "возможности человека" предельно абстрактное предельно широкое обладающее минимумом при­знаков

Каким же образом получается, что путь от понятия "возможности чело­века" к общественному интересу прямой, а от понятия "месса ди воче" обходной?

Ответ, который давала инвенция, звучал так.

Понятие месса ди воче лежит за пределами обыденного тезауруса (словаря) носителя языка, понятие возможности человека - в пределах обыден­ного тезауруса носителя языка. Любые операции, которые производятся с Понятиями в расчете на слушателя, должны происходить в пределах его тезауруса. Значит, какими бы конкретными (узкими, интересными) ни были понятия, находящиеся за пределами тезауруса слушателя, доступ к ним для говорящего закрыт, то есть пользоваться ими ему не следует.

Исходить ему придется только и исключительно из объема тезауруса слушателя, пытаясь найти какие-либо нужные для себя опоры в составе этого тезауруса. Даже прямая задача пополнения тезауруса слушателя новым понятием решается таким же образом, то есть не Сбрасыванием" понятия извне, но поиском коррелятов в составе того же тезауруса, которые могли бы сделать соответствующий "запрос". Если ситуация такова, что

1) общее понятие возможности человека, уже находящееся в составе тезауруса слушателей, является для них слишком абстрактным, чтобы вы­звать их живой интерес;

2) осуществить процесс конкретизации этого общего понятия можно лишь в направлении месса ди воче (посредством повторной градации, только в обратную сторону) - акция, с точки зрения инвенции, бесперспек­тивная;

то следует найти способ конкретизировать общее понятие возможности человека как-то иначе.

При этом понятно, что такое широкое понятие можно начинать кон­кретизировать практически в любом направлении, ибо возможности чело­века многочисленны и многообразны. Так, допустимо предложить конкре­тизацию в направлении "способность человека к телекинезу" или "способность человека обходиться без пищи и воды", "способность челове­ка к труду"... Однако все эти направления конкретизации нам практически не нужны: они только уводят нас в сторону от месса ди воче, путь к которой через "способность человека к телекинезу" будет проделать еще сложнее!

В подобных обстоятельствах инвенция предлагает осуществление со­вершенно специального типа конкретизации общего понятия. Это так назы­ваемая апелляция к личным качествам аудитории. Сегодня мы назвали бы такой тип конкретизации/интимизации, то есть приближением предме­та/понятия к слушателям. Иными словами, инвенция предлагает работать с тем же общим понятием возможности человека, но только применитель­но к присутствующим «=> ваши возможности.[25]

После того как техника эта объяснена, предложим несколько моделей того, каким образом инвенция предлагает преобразовывать предмет личного интереса в предмет интереса общественного посредством таксономи­ческих процедур.[26]

частное понятие è ç общее понятие путь
1. Регулус в созвездии Льва звезды (ç небес­ные тела) ç гороскоп "Если кто-то из вас родился с желанием гос­подствовать..."
2. Аффрикаты (согласные зву­ки ç) язык ç местный диалект "Если кто-то из вас произносит "доць" вме­сто "дочь" и "ноць" вместо "ночь.."
Уравнения Максвелла (электромагнитное поле ç) электриче­ство ç магнитные бури "Если кто-то из вас просыпается со страш­ной головной болью или болью в сердце..."

Очевидно, что в каждом конкретном случае процедура интимизации предмета/понятия фактически представляет собой то, что условно можно было бы назвать '"учетом 'местных' особенностей" (то есть, как уже говори­лось выше, учетом параметров конкретной речевой ситуации). Очевидно, что обе "стороны" работы с понятием (построение таксонов и интимизация результата градации представляют собой взаимообусловленные процедуры, ни одной из которых нельзя "ограничиваться").

Однако очевидно также, что собственно "риторическое мастерство" (ес­ли, даже против воли автора пособия, вообще вводить такое понятие!) про­является прежде всего, в умении осуществить интимизацию: таксономия больше напоминает собственно логическую процедуру (как часть логики она и рассматривается сегодня).[27]

Последний таксономический пример, который, может быть, в этой свя­зи имеет смысл привести, - это пример из школьной практики автора, свя­занный с тем, каким образом ему пришлось приобщиться в школе к теоре­ме Пифагора. Учитель математики изобразил на доске фрагмент карты го­рода, на которой были представлены "дом" и "кинотеатр". "Официальный" путь от дома к кинотеатру должен был пролегать по двум улицам, нахо­дившимся под прямым углом друг к другу, "неофициальный" - через пус­тырь, напрямую, не делая "угла".

- Какой из путей вы предпочли бы, если бы опаздывали в кино? - спро­сил учитель математики: •

- Конечно, через пустырь! - ответил класс. - Так гораздо короче!

- А почему короче?

Ответа на вопрос не последовало, и учитель ответил сам: "Потому, что существует в мире теорема Пифагора".

Автор до сих пор вспоминает этот эпизод, как случай одной из самых блистательных процедур интимизации, свидетелем которого ему довелось быть.

Применительно же к таксономии осталось сделать лишь последнюю оговорку. Таксономические схемы, представляющие собой результаты по­следовательно выполненной процедуры градации (движение от частного к общему или наоборот), отнюдь не призваны обременять собой сообщение. То есть инвенция не требует от говорящего эксплицитного представления таксономической схемы в речи. Таксономическая схема нужна, скорее, как этап подготовки к сообщению, как этап упорядочивания говорящим его сведе­ний о соответствующем "фрагменте действительности",

Потому-то таксономические схемы и служат ориентирами, своего рода путеводными звездами, расположение которых следует учитывать, но кото­рых при этом вовсе ни к чему достигать. Иными словами, рассказывающий о кошке отнюдь не должен монотонно перечислять всех признаков - ни один из них впрямую может и не прозвучать в речи. Однако знать о нали­чии этих признаков (и в случае необходимости озвучить их) ему вменяется в обязанность, разумеется, в том случае, если "фрагментом действительно­сти", выбранным им для предъявления в сообщении, становилась "кошка".

И подобно тому, как хороший художник, даже если он адепт крайнего авангардизма, узнается по "школе" (то есть по возможности/выполнить классический рисунок), хороший оратор узнается по незримо присутст­вующей в его речи таксономически корректной схеме, скажем, по ее очер­таниям, свидетельствовавшим о том, что с ''устройством мироздания" в сознании говорящего все в порядке.

Иными словами, инвенция - в качестве раздела риторики - всерьез оза­бочена тем, чтобы говорящий строил сообщение с учетом законов таксо­номии. Только таким образом и может гарантироваться "предметная чис­тота" высказываний.

Топика

Требования к сообщению по части таксономии, предъявляемые инвенцией, отнюдь не были чрезмерными. Однако легко почувствовать, что удовлетворить эти требования не в каждом случае возможно: в конце кон­цов мы делаем сообщения не только по поводу предметов нашего индивидуального интереса (даже если предположить, что по поводу этих предме­тов у нас не возникнет таксономических сложностей), но и по поводу предметов, "навязываемых" нам извне.

Риторике были хорошо известны случаи "заказных" речей, или сообще­ний на заданную тему. К сожалению, уже в те времена говорящие не могли позволить себе ограничиться лишь тем кругом сообщений, которые рефе­рируют к предметам их индивидуального интереса: от них требовались (и чуть ли не в основном) сообщения на общественно интересные темы.

Естественно, что в такой ситуации говорящий далеко не всегда мог рас­считывать на то, что он в состоянии "легко справиться" с любой из заказы­ваемых ему общественно интересных тем. Навыки обращения с разноха­рактерным материалом, конечно, постепенно вырабатывались, однако без помощи "внешних подпор" в ряде случаев было довольно трудно обойтись.

Функции таких внешних подпор и выполняли топосы.

Топос (греч. topos - место, ср.: топография). Родовое понятие - топика, совокупность топосов (1) или наука о топосах (2).

Впрочем, понять, что такое "топос", руководствуясь исключительно ис­ходным значением этого слова, довольно трудно. Ситуацию проясняет об­ращение к латинскому эквиваленту греческого слова. Римляне называли топосы "loci", или "loci communes" - общие места.

В таком виде топосы оказываются чуть менее загадочным явлением, особенно если вспомнить, что в русскоязычном словоупотреблении суще­ствует понятие общего места. Так, давая невысокую оценку сообщению коллеги, я могу позволить себе замечание в том духе, что я, допустим, не узнал из этого сообщения ничего нового, поскольку речь говорящего цели­ком состояла из "общих мест". В этом случае я характеризую прозвучавшее сообщение, как сообщение, содержащее в себе только то, что известно всем (или только то, о чем "все говорят").

Именно наблюдения за тем, что "все говорят", привело в современности к одному из наиболее распространенных методов обучения иностранному языку. Метод этот называется "ситуативным" и пользуется таким многим известным понятием, как топик. Топиками называются стандартные типы речевых ситуаций, в которых наиболее вероятно попадает говорящий и в которых от него требуется не знание языка вообще, но знание конкретных языковых оборота используемых при речевом контакте данного типа.

В результате, даже не зная иностранного языка, ловкие "говорители" производят впечатление знающих язык, заучив наизусть сотню-другую клише и смело повторяя их в пригодных для них ситуациях (всем нам хо­рошо знакомы названия наиболее типичных топиков: "На почте", "На та­можне", "В аптеке", "В отделе готового платья", "У парикмахера" и т. д.). Впрочем, аборигенов это чаще всего даже умиляет.

На примере этих современных "топосов" хорошо видно, в чем преиму­щество топосов как таковых: они не требуют глубоких знаний. То же, чего они требуют, - это известная маневренность говорящего, то есть умение, опознав тип речевой ситуации, быстро приспособить схему к условиям речевого контакта.

В античности наблюдения за тем, о чем (или что) "все говорят", также закончилось созданием большого количества похожих схем, наиболее употребительных в речи. Схемы эти, подобно сегодняшним топикам, рас­сматривались как многократно опробованные, а стало быть, удобные и легче всего приводящие к желаемому результату. Отсюда следует, что вопрос "оригинальности" не всегда был первоочередным вопросом в классической риторике.

Современные представления о том, что "оригинально" значит "хорошо", представления, которые, в общем-то, кажутся нам вполне обоснованными! - находятся, таким образом, в некотором конфликте с установками риторики' (в частности, инвенции). Между прочим, в наши дни наука (прежде всего теория информации) уже отказывается от принципа "оригинально - есть хорошо", который в ненаучных кругах все еще продолжает широко исповедоваться.

Так, было отмечено, что для того, чтобы сообщение вообще восприни­малось, оно не может представлять собой целиком "оригинального" речевого построения. В любом сообщении, предполагающем слушателя (а со­общений, не предполагающих слушателя, не существует)[28], необходима строгая пропорциональность между "оригинальным" и "общеизвестным", причем именно общеизвестное гарантирует понимание оригинального.

Эту закономерность, впоследствии хорошо описанную в научной лите­ратуре, уловила и риторика. Именно в свете данной закономерности следу­ет воспринимать топосы - тогда они перестают казаться нетворческим бал­ластом, но вполне могут быть рассмотрены, позитивно. Позитивное же их рассмотрение предполагает отношение к ним как к своего рода "рамкам", в которые могло быть вписано нужное говорящему "оригинальное" содер­жание.

Вообще говоря, полезная роль "рамки" даже сегодняшней наукой опи­сана еще не вполне внятно и подробно. Тем не менее очевидно, что рамка в большом количестве случаев служит своего рода контейнером для хране­ния информации, которая, при отсутствии рамки, могла бы просто утра­титься, "распылясь" во времени и пространстве. Рамка держит сведения, у которых иначе нет возможности "ощущать себя" как целое, Поэтому имен­но топосам, может быть, мы и обязаны тем, что информация из области риторики (например, в виде речей известных ораторов) оказалась сохране­на.

Однако такой исторический взгляд на топосы, вероятно, все же не был присущ риторике, рассматривавшей (по свидетельствам документов) топо­сы лишь как удобные схемы, в которые можно было вписывать .каждую очередную речь. Фактически топосы и представляли собой более или менее развернутые рекомендации касательно того, как "подступиться" к предмету, то есть - подобно таксономическим схемам - выполняли роль вспомогательных средств, облегчающих процесс инвенции. И, опять же подобно таксономическим схемам, могли стоять "за кадром": с точки зре­ния знатоков риторики, на топосы следовало ориентироваться, но совсем не вменялось в обязанность их использовать.

Чтобы понять этот механизм "ориентации на топос", можно предста­вить себе Целый ряд аналогичных ситуаций из области повседневной рече­вой практики.

Мы наиболее легко чувствуем себя в речевых ситуациях, которые хоро­шо известны нам и даже, может быть, воспринимаются как своего рода "речевые жанры", то есть знакомые нам модели наиболее частотно проиг­рываемых речевых сценариев. Так, едва ли кого-нибудь из нас поставят в тупик такие модели речевых взаимодействий, как "прием гостей" (гости должны быть совсем уж "выпадающими из обоймы", чтобы у нас возникли какие-то затруднения на их счет!), "покупка товаров" (в магазине, на рынке, "с рук"), "посещение врача", "посещение больного", "поздравления по слу­чаю юбилея" и др.

В речевых ситуациях такого рода мы неоднократно бывали и следуем соответствующим "моделям", практически не задумываясь о том, что время от времени от нас и здесь может потребоваться некоторая доля творческой фантазии. Например, тексты наших поздравлений хоть и с юбилеем часто сильно выиграли бы, не рассматривай мы "поздравление по случаю юби­лея" как речевой жанр.

Однако рядом с этими речевыми ситуациями существует и небольшое, как правило, количество других ситуаций. Вот они-то действительно могут вызывать у нас серьезные затруднения. Каждому знакомо ощущение не­ловкости перед неизвестным типом речевого взаимодействия. Неловкость эта может оказаться настолько большой, что человек, прекрасно владею­щий даром слова, чувствует себя совершенно парализованным тогда, когда от него требуется неведомая для него речевая стратегия.

В подобных случаях наиболее "нервные" из нас начинают даже разы­скивать друзей и знакомых, которые могли бы поделиться с ними пред­ставлениями о пережитых ими ''прецедентах". Вопросы типа "Что бы ты сказал на моем месте?", "Как, с твоей точки зрения, мне нужно говорить с ним?", "Знаешь ли ты, что обычно говорят в подобных случаях?" и т. п. представляют собой свидетельства растерянности перед неизвестными мо­делями речевого взаимодействия.

То, с просьбой о чем мы в таких обстоятельствах обращаемся к друзьям и знакомым, и есть топосы: мы ищем отсутствующий в нашем речевом опыте топос, который, может быть, известен кому-либо из нашего окруже­ния. "Поделиться" же топосом как раз и означает рассказать о том, что говорят" в соответствующих ситуациях или какого рода "общие места" мо­гут быть приложимы к речевому контакту нужного нам типа.

Разумеется, я не посоветую приятелю, впервые самостоятельно устраи­вающемуся на работу, в ходе разговора с будущим начальником бесстыдно эксплуатировать средства речевой саморекламы, с одной стороны, или за­малчивать "выигрышные" эпизоды автобиографии - с другой. Я опишу ему данную речевую ситуацию как ситуацию, предполагающую довольно труд­ную для исполнения модель взаимодействия, и, может быть, даже дам сове­ты, касающиеся того, каким образом деликатно обозначить в собственной речи некоторые аспекты автобиографии, интерес к которым со стороны собеседника следует стимулировать.

Более того, если мне известен набор хороших речевых клише, пригод­ных в этой ситуации (типа "меня бы очень устроила работа на полставки, если это не противоречит Вашим представлениям о моей занятости" или "я с удовольствием взял бы на себя и эту часть работы, но боюсь, что пока я не очень готов" и т. д.), я, вне всякого сомнения, передам их нуждающемуся в моей помощи.

То, что получит обратившийся ко мне за речевой консультацией при­ятель, есть довольно подробный топос, то есть широкий набор правил и фор­мул речевого поведения, подходящих случаю. Понятно, что после такой консультации он будет чувствовать себя в предстоящей речевой ситуации более или менее уверенно.

Именно данное качество - уверенность в речевых ситуациях разного типа (опять же в основном в речевых ситуациях, предполагающих публич­ные выступления на разные темы) - и призваны были сообщить говоря­щим риторические топосы.

Например, в "Риторике" Аристотеля было предложено 28 образцов наиболее "ходовых" топосов, притом что уже в его времена их, вне вся­кого сомнения, насчитывалось гораздо больше. В дальнейшем количест­во топосов постоянно росло; Причина, разумеется, была в том, что топо­сы оставались "работающими" лишь в том случае, если они были разно­образными. В противном случае, если на каждом шагу слушателей 'встре­чал бы хорошо знакомый топос, риторика, едва ли сохранила бы репута­цию науки убеждения.

Техника топоса - это техника "задавать вопросы". Топика вообще рас­сматривалась как искусство правильно поставленных вопросов. Здесь сле­дует заметить, что искусство правильно ставить вопрос чрезвычайно высо­ко ценилось в античности. Уже тогда ни у кого не вызывало сомнений, что отвечать на хорошие вопросы гораздо проще, чем самому их задавать. По­тому-то и учила риторика не столько тому, как отвечать на вопросы, сколь­ко тому, как правильно их формулировать и какие формулировки приме­нительно к какому случаю использовать.

Как бы ни забавно звучала такая научная установка сегодня, относиться к проблеме формулировок слишком уж легкомысленно едва ли стоит. На собственном, часто печальном, опыте мы то и дело убеждаемся в том, что задаваемые нами вопросы не всегда влекут за собою ответы.

Нередко спрашиваемый оказывается вообще не в состоянии понять, что нам от него нужно. Ср. "переспрашивания" типа:

Так в чем вопрос-то?

Вы спрашиваете или отвечаете?

Что конкретно вы хотите спросить?

и др.

Но это лишь одна сторона проблемы. Вторая ее сторона - избыточное количество вопросов там, где вообще не требуется вопросов (1), и их недостаткам, где они должны были бы быть заданы (2). Типичные ситуации:

(1)

вопрос к знакомому с хозяйственной сумкой в руках: "Вы в магазин?",

вопрос к "загорающему" под частично разобранным автомобилем:

"Машина сломалась?",

вопрос к держащемуся за ручку двери в туалет: "Вы сюда?";

(2)

частое отсутствие, например, таких вопросов:

"Я Вам не помешаю?",

"здесь не занято?",

"Вы позволите воспользоваться телефоном?"

и др.

Наконец, еще одна, третья, сторона проблемы - неуместные вопросы как свидетельство нерелевантности в оценке речевой ситуации, причем часто ситуации довольно стандартного типа. Группа примеров:

(при сообщении о предстоящей свадьбе) Ты беременна?

(при рассказе о работе) Сколько получаешь?

(при рассказе о счастливой жизни с мужем) Не пьет?

и т. д.[29]

Подобные речевые просчеты, с которыми приходится сталкиваться чуть ли не ежедневно, свидетельствуют о том; что внимание риторики к формулировкам вопросов ни в коем случае не было праздным. К сожа­лению, о том, следствием чего является столь высокая степень беспо­мощности в искусстве задавать вопросы, задумываются редко, А между тем беспомощность такая свидетельствует лишь об одном: о непонима­нии самого механизма вопроса, о непонимании назначения вопросов как таковых.

Назначение вопросов, с точки зрения риторики (инвенции), - установ­ление границ речевой ситуации, с одной стороны, и установление в этой связи границ интересующего нас предмета - с другой. Что же касается риторических топосов, то они как раз и представляли собой систему грамотно заданных вопросов, при ответе на которые говорящий:

а) не выходит за пределы текущей речевой ситуации;

б) сообщает релевантные сведения о соответствующем "фрагменте действительности";

в) точно располагает данный "фрагмент действительности" по отноше­нию к прочим "фрагментам действительности";

г) отделяет главное от второстепенного;

д) структурирует сообщение наилучшим (естественным) образом;

е) не обременяет сообщения лишними сведениями;

ж) исключает пропуск необходимых для понимания сообщения момен­тов;

з) предвосхищает появление само собой разумеющихся вопросов слу­шателей.

Представления об одном, дошедшем до нас почти без изменений, клас­сическом топосе риторики дает всем нам хорошо известная "схема описа­ния события". При ориентации на нее я обязан обратить внимание на сле­дующее:

что это за событие,

где произошло событие,

когда произошло событие,

как произошло событие,

почему произошло событие.

Это довольно короткий топос, дающий возможность "ничего не забыть" из действительно существенных моментов. Однако данный топос принад­лежит к числу простейших и представлений о по-настоящему развернутых топосах (состоящий из множества вопросов) не дает.

Тем не менее с топосов именно такого рода и начиналась топика. Тут и становится понятным исходное значение слова topos" - место. Инвенция, кроме всего прочего, была и практикой нахождения в составе речи "мест", применительно к которым можно поставить типичные вопросы. И если, например, "место", которое в принципе должно было содержать сведения о том, когда произошло событие, предполагало лишь указание на "один пре­красный день" ("Произошло это в один прекрасный день..."), вполне реле­вантным был вопрос "Когда?", ответ на который в ряде случаев просто вменялся в обязанность говорящему!

В конце концов "вопросников" применительно к разным сферам дейст­вительности стало слишком много и помнить о том, на что и когда следует обратить внимание, оказывалось уже невозможным. Для того чтобы все-таки держать это в памяти, топосы даже принялись заучивать наизусть. Так возникла - правда, гораздо позднее, в Средние века, - идея облегчить за­учивание, представив основные вопросы в стихотворной форме. Вот пример такого "стихотворения" с рифмующимися, как это было принято, на­чальными звуками слов (автор - Маттеус Вандомский, время - 1100-е гг.):

Quis, quid, ubi, quibus auxillis, cur, quomodo, quando?

то есть:

(букв.) Кто, что, где, чем, (кто-что-где-чем-

зачем, как, когда? . как-когда-зачем)

А вот пример из более позднего времени (автор - английский ритор То­мас Уидьсон, время - 1500-с гг.):

Who, what and where, by what help, and by whose, Why, how and when, do many things dislose.

то есть:

(букв.) Кто, что и где, чем и с чьей помощью,

Почему, как и когда, - не теряй ничего из этого.

В еще более поздние времена, когда '"техника запоминания" (мнемотех­ника) была доведена почти до совершенства, появились разнообразные наглядные "схемы", например такая, как знаменитое "Колесо вопросов". Оно приведено на следующей странице.[30]

ГЛАВА 1. Традиции классической риторики 4 страница - student2.ru

Отвечая на эти вопросы подобных "схем", говорящий тем самым гаран­тировал упорядоченность предметной области высказывания. Наряду с запоминавшимися наизусть схемами со времен античности существовали и письменные понятийные перечни (как называли их римляне). В этих по­нятийных перечнях в развернутом виде были представлены чуть ли не все этапы работы с основными понятиями, отвечающими содержанию той или иной речи.

Наконец, имели хождение даже "планы речей", а также почти (в редких случаях полностью) готовые тексты! Кстати, наше время весьма неожидан­но вернулось к этой практике: имеются в виду, например, все чаще выходящие в России издания, содержащие, например, речи для разных случаев, тосты и проч.

Наши рекомендации