Последний съезд партии и последний пленум цк 2 страница

До сих пор завеса неизвестности скрывает события воскресенья, 1 марта 1953 года. Обычно Сталин пробуждался около полудня. В этот день несколько

людей ожидали, что они повидают Сталина на даче. Собиралась навестить своего отца С. Аллилуева, но она почему-то не смогла дозвониться до «ответственного дежурного», который должен был ей сказать: «есть движение» в доме или «движения пока нет». Как отмечала Аллилуева, «когда «не было движения», то и звонить не следовало; а отец мог спать среди дня в любое время, —режим его был весь перевернут». Как утверждает С. Грибанов, 1 марта пытался дозвониться до Сталина и его сын Василий, но также безуспешно. В тот же день Хрущев ждал приглашения от Сталина на очередной обед, но так и не дождался. Скорее всего ждали таких же приглашений и другие члены бюро президиума ЦК.

По словам Рыбина, 1 марта охранники на даче «с утра все занимались положенными делами. В поддень заметили, что в комнатах все еще нет никакого движения. Это насторожило. Но заходить без вызова к вождю не полагалось. А соответствующего сигнала по-прежнему не было. Наконец полседьмого вечера в кабинете вспыхнул свет. Все облегченно вздохнули, полагая, что сейчас последует приглашение. Однако не дождались его. Охрану стала охватывать тревога: происходило явное для Сталина нарушение распорядка дня. Пусть даже воскресного». Не исключено, что Сталин встал раньше полседьмого, но по какой-то причине не вышел из комнаты. Поскольку лишь около половины седьмого вечера 1 марта в Москве становится темно, то охранники могли полагать, что до этого Сталин был жив, здоров и занимался своими делами, обходясь без электрического освещения.

Ныне нелегко установить, что происходило после того, как охранники встревожились, так как мемуары Хрущева, воспоминания Рясного в изложении Чуева и воспоминания Рыбина сильно отличаются друг от друга в описании того, кто и каким образом обнаружил причину «нарушения распорядка дня» и в какой последовательности развивались дальнейшие события.

По Рыбину, тревога охватила охрану через четыре часа после того, как зажегся свет в кабинете Сталина: «в десять тридцать охрана окончательно убедилась в скверности положения». После этого охранники некоторое время препирались, кому идти к Сталину, чтобы проверить, в каком он состоянии и под каким предлогом, но, так как к этому времени привезли почту, то охраннику Лозгачеву поручили войти с почтой в дом. Вопреки другим версиям, по рассказу Рыбина, получается, что Лозгачеву не пришлось взламывать двери или ждать приезда членов президиума ЦК для того, чтобы войти в дом. Пройдя несколько комнат, Лозгачев обнаружил Сталина не в спальне, а в малой столовой, откуда «лился свет».

По свидетельству Лозгачева, в малой столовой «у стола на ковре лежал Сталин, как-то странно опираясь на локоть. Рядом лежали карманные часы и газета «Правда». На столе стояли бутылка минеральной воды и пустой стакан. Видимо, Сталин еще не потерял окончательно сознание,

но говорить уже не мог. Заслышав шаги, он чуть приподнял руку, словно подзывая. Бросив почту на стол, Лозгачев подбежал, выпалив: «Что с вами, товарищ Сталин?» В ответ послышалось непонятное: «дз-з-з». По внутреннему телефону Лозгачев позвал Старостина, Тукова и Бутузову. Они мигом прибежали. Лозгачев спросил: «Вас, товарищ Сталин, положить на кушетку?» Последовал слабый кивок головы. Все вместе положили больного на кушетку, которая оказалась короткой. Пришлось перенести Сталина в большой зал на диван. По пути стало видно, как он озяб. Наверное, лежал в столовой без помощи несколько часов. Бутузова тут же на диване распустила ему завернутые по локоть рукава нижней рубашки. На диване Сталина тщательно укрыли пледом. Лозгачев сел рядом ждать врачей».

Возможно, что Сталину стало плохо гораздо раньше, чем зажегся свет в его кабинете, и он включил свет, напрягая последние силы, уже будучи не в состоянии позвать охранников и прислугу. Однако скорее всего, ссылаясь на слова Хрусталева о том, что Сталин просил его не беспокоить, к нему никто не шел, хотя заведенный порядок воскресного дня был нарушен уже в полдень. Поскольку ни Рясного, ни официального начальника охраны Игнатьева на даче не было, то неясно, кто же руководил действиями охраны 1 марта. Рыбин не говорит о том, кто и когда вызывал врачей, но очевидно, что если правительственная охрана вызвала службу Лечсанупра Кремля, то прибытие самых высококвалифицированных врачей на сталинскую дачу можно было ожидать в считанные минуты.

Однако создается впечатление, что никто с дачи врачей не вызывал и Лозгачев напрасно их ждал. Кажется, что руководство охраны вместо вызова врачей решило лишь уведомить о происходивших событиях высокое начальство. Хрущев вспоминал, что ему позвонил Маленков и сообщил ему: «Сейчас позвонили от Сталина ребята (он назвал фамилии), чекисты, и они тревожно сообщили, что будто бы что-то произошло со Сталиным. Надо будет срочно выехать прямо туда». Я сейчас же вызвал машину. Она была у меня на даче. Быстро оделся, приехал, все это заняло минут 15». Хрущев утверждал, что Сталина обнаружила на полу большой столовой Матрена Бутузова. Он узнал также, что чекисты перенесли Сталина на диван, и он заснул. По словам Хрущева, узнав об этом, он и Маленков, так и не войдя в дом, уехали. Хотя Хрущев не упоминает присутствия Берии, Рыбин настаивал, что тот был вместе с прибывшими и устроил скандал охранникам за напрасное паникерство, уверяя, что Сталин спит.

Несмотря на противоречия в этих рассказах, из их содержания следует, что ни Берия, ни Маленков, ни Хрущев не нашли ничего тревожного в том, что 74-летний человек, уже не раз страдавший от серьезных заболеваний, упал в обморок и был найден на полу в полупарализованном состоянии. Странно, что они не предложили вызвать врача и осмотреть Сталина, хотя бы для того, чтобы убедиться, не ушибся ли он при падении, чтобы измерить внутриартериальное давление и т.д. Неужели элементар

ный житейский опыт не подсказывал трем бывалым людям, поднаторевшим в решении самых различных кризисных ситуаций, в том числе и житейских, что состояние Сталина настоятельно требует немедленного медицинского внимания? Можно предположить, что каждый из троицы старательно делал вид, что ничего необычного не происходит, именно потому, что твердо знал, что Сталин уже находится между жизнью и смертью. А если это так, то что давало им основания для такой уверенности и почему они не старались использовать хотя бы малейший шанс для спасения его?

Но не меньшее удивление вызывает поведение охранников. Почему они поверили «диагнозу» Берии, когда видели, что Сталин был в полупарализованном состоянии и пребывает в нем чуть ли не вторые сутки? Почему они лишь покорно ожидали прибытия врачей, ничего не предпринимая для ускорения этого события? Создается впечатление, что события развертывались в далекой тайге или тундре и окрест ближней дачи не было на сотни километров ни единого очага цивилизации, ни единого медицинского учреждения, ни одного врача. Неужели слова Хрусталева о том, что Сталин просил его не беспокоить, а затем приказ Маленкова «никому ничего не сообщать», разносы Берии, устроенные охранникам, произвели на них столь сильное впечатление, что они не решились действовать самостоятельно, хотя бы в обход этих приказов: например, вызвать врача якобы на помощь одному из них. Не исключено, что кто-то строго запретил охране действовать самостоятельно.

Казалось, что, как и в случае с убийством Кирова, те, кто мог остановить роковой исход, делали вид, что ничего страшного не происходит, отстраняясь от исполнения своего долга для спасения жизни.

Как утверждал Хрущев, ночью Маленкову все же опять позвонили охранники, которые сочли, что «сон» Сталина не похож на сон здорового человека. Тогда все участники последней трапезы со Сталиным в ночь с 28 февраля на 1 марта решили поехать снова на дачу, пригласив также Кагановича и Ворошилова. По словам Хрущева, «условились также, что вызовем и врачей». По словам Рыбина, «лишь в половине восьмого приехал Хрущев, утешив: «Скоро будет медицина». Как пишет Рыбин, «около девяти часов действительно появились врачи во главе с профессором Лукомским». Получалось, что от времени обнаружения Сталина на полу до приезда врачей прошло около 10 часов! За это время даже в те годы «скорая помощь» могла прибыть самолетом в любую точку СССР, включая стойбище оленеводов Крайнего Севера или кишлак в горах Памира. Советские люди верили, что Сталин лично содействовал оказанию подобной помощи. Когда же самому Сталину понадобилась забота о его здоровье, то окружавшие его советские люди, постоянно изъявлявшие горячую любовь к нему и готовность выполнить любое его задание, проявили в лучшем случае поразительную растерянность и редкостное бесчувствие. Для того чтобы

убить нездорового и немолодого человека, находившегося в состоянии инсульта, не требовалось «дам-невидимок», брызжущих эфир в лицо и вкалывающих порции яда. Даже если инсульт Сталина был вызван естественными причинами, для того чтобы добиться его кончины, было достаточно не оказывать ему долго медицинскую помощь.

Диагноз прибывшего на дачу 2 марта профессора Лукомского был быстрым и, как оказалось, безошибочным: инсульт с кровоизлиянием в мозг. Только теперь с опозданием по меньшей мере в половину сугок после обнаружения Сталина (а возможно, через сутки после инсульта), по словам Рыбина, «принесли кислородную подушку, сделали уколы камфары, приложили пиявки. Наверное, предлагали применить еще что-то, действующее сильнее, потому что Берия нагонял страху: «А вы гарантируете жизнь товарищу Сталину, гарантируете?!» По словам Хрущева, «врачи сказали, что при таком заболевании почти никто не возвращался к труду. Человек мог еще жить, но что он останется трудоспособным, маловероятно: чаще всего такие заболевания непродолжительны, а кончаются катастрофой».

Утром 2 марта вызвали Светлану Аллилуеву и отвезли на дачу. «Когда мы въехали в ворота, — вспоминала она, — и на дорожке возле дома машину остановили Н.С. Хрущев и Н.А. Булганин, я решила, что все кончено... Я вышла, они взяли меня под руки. Лица обоих были заплаканы... В большом зале, где лежал отец, толпилась масса народу. Незнакомые врачи, впервые увидевшие больного... ужасно суетились вокруг. Ставили пиявки на затылок и шею, снимали кардиограммы, делали рентген легких, медсестра беспрестанно делала какие-то уколы, один из врачей беспрерывно записывал в журнале ход болезни. Все делалось как надо... Отец был без сознания, как констатировали врачи. Инсульт был очень сильный; речь была потеряна, правая половина тела парализована. Несколько раз он открывал глаза — взгляд был затуманен, кто знает, узнавал ли он кого-нибудь. Я сидела возле, держа его за руку, он смотрел на меня, — вряд ли он видел. Я поцеловала его и поцеловала руку, — больше мне уже ничего не оставалось».

Одновременно, как вспоминал Рыбин, на дачу вызвали и Василия Сталина. Тот прибыл пьяным и «с порога закричал: «Сволочи, загубили отца!» Некоторые члены правительства на него ощетинились. А Ворошилов стал урезонивать: «Василий, успокойся. Мы принимаем все меры для спасения жизни товарища Сталина». (По словам С. Грибанова, «6 марта генерал Сталин был уволен из кадров Советской Армии в запас по статье 59, пункт «е», без права ношения военной формы».)

Тем временем у постели больного Сталина было установлено круглосуточное дежурство шести руководителей страны. Дежурили попарно: Хрущев вместе с Булганиным, Ворошилов с Кагановичем, Берия с Маленковым. По словам Хрущева, «мы видели, что Сталин лежит без сознания: не сознает, в каком он состоянии. Стали кормить его с ложечки, давали

бульон и сладкий чай... Днем (не помню, на какой именно день его заболевания) Сталин пришел всезнание. Это было видно по выражению его лица. Но говорить он не мог, а поднял левую руку и начал показывать не то на потолок, не то на стену. У него на губах появилось что-то вроде улыбки. Потом он стал жать нам руки. Я ему подал свою, и он пожал ее левой рукой, правая не действовала. Пожатием руки он передавал свои чувства. Тогда я сказал: «Знаете, почему он показывает нам рукой? На стене висит картина, вырезанная из «Огонька», репродукция с картины какого-то художника. Там девочка кормит из рожка ягненка. А мы поим товарища Сталина с ложечки, и он, видимо показывая нам пальцем на картину, улыбается: мол, посмотрите, я в таком же состоянии, как этот ягненок».

2 марта страна еще не знала о болезни Сталина, и лишь днем 3 марта по радио было передано «Правительственное сообщение о болезни Председателя Совета Министров СССР и Секретаря Центрального Комитета КПСС товарища Иосифа Виссарионовича Сталина». В нем говорилось: «Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза и Совет Министров Союза ССР сообщают о постигшем нашу партию и наш народ несчастье —тяжелой болезни товарища И.В. Сталина». Видимо, без особой нужды, а лишь по привычке к засекречиванию подлинных фактов в сообщении утверждалось, что кровоизлияние в мозг у Сталина произошло, «когда он находился в Москве в своей квартире... в ночь на 2-е марта», в то время как на самом деле инсульт случился 1 марта на даче Сталина в Кунцеве, не входившем в то время в состав Москвы. Медицинские же факты были правдивы. Сообщалось, что у Сталина развился паралич правой руки и ноги с потерей сознания и речи, появились тяжелые нарушения деятельности сердца и дыхания. В сообщении перечислялись врачи, привлеченные для лечения Сталина, и говорилось о том, что «лечение товарища Сталина проводится под постоянным наблюдением Центрального Комитета КПСС и Советского Правительства».

Сообщение далее гласило: «Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза и Совет Министров Союза ССР, как и вся наша партия, весь наш советский народ, сознают все значение того факта, что тяжелая болезнь товарища Сталина повлечет за собой более или менее длительное неучастие его в руководящей деятельности. Центральный Комитет и Совет Министров в руководстве партией и страной со всей серьезностью учитывают все обстоятельства, связанные с временным уходом товарища Сталина от руководящей государственной и партийной деятельности. Центральный Комитет и Совет Министров выражают уверенность в том, что наша партия и весь советский народ проявят величайшее единство и сплоченность, твердость духа и бдительность, удвоят свою энергию по строительству коммунизма в нашей стране, еще теснее сплотятся вокруг Центрального Комитета Коммунистической партии и Правительства Советского Союза».

В эти дни без преувеличения вся страна с волнением обсуждала содержание бюллетеней о состоянии здоровья Сталина, которые регулярно передавались по радио и публиковались в печати. Люди повторяли перечень примененных лекарств и незнакомое словосочетание «Чейн-Стоксово дыхание», упомянутое в одном из бюллетеней. В то же время руководство страны старалось поддерживать обычный ритм и стиль жизни. 5 марта «Правда» публиковала передовую статью «Великое единство партии и народа» с цитатами из «Правительственного сообщения» от 3 марта. Статья венчалась словами: «Претворяя в жизнь величественные задачи, поставленные товарищем Сталиным, советский народ под испытанным руководством партии уверенно и твердо идет вперед, к цели, которую указывает нам товарищ Сталин, — к торжеству коммунизма в наше и стране!» Тема «единства и сплоченности» была главной в передовых статьях «Известий», «Комсомольской правды» и других центральных газет от 5 марта.

Вечером 5 марта по радио был озвучен очередной бюллетень о состоянии здоровья Сталина на 16 часов 5-го марта, открывавшийся словами: «В течение ночи и первой половины дня 5-го марта состояние здоровья И.В. Сталина ухудшилось». Сообщалось, что «лечение в настоящий момент направляется главным образом на борьбу с нарушениями дыхания и кровообращения, в частности коронарного». Объясняя состояние отца в эти часы, С. Аллилуева писала: «Кровоизлияние в мозг распространяется постепенно на все центры, и при здоровом и сильном центре оно медленно захватывает центры дыхания и человек умирает от удушья. Дыхание все учащалось и учащалось. Последние двенадцать часов уже было ясно, что кислородное голодание увеличилось. Лицо потемнело и изменилось, постепенно его черты становились неузнаваемыми, губы почернели».

По словам Рыбина, «5 марта стал падать пульс. Берия подошел к нему с просьбой: «Товарищ Сталин, скажи что-нибудь. Здесь все члены Политбюро». Ворошилов оттащил его за рукав, говоря: «Пусть к нему подойдет обслуга. Он лучше ее узнает». Пока охрана протискивалась через тесное кольцо членов правительства, Сталину сделали какой-то сильнодействующий укол. От него тело вздрогнуло, зрачки расширились. И минут через пять наступила смерть. Оказывается, подобный укол, способный поднять или окончательно погубить больного, полагалось делать лишь после согласия близких родных. Но Светлану и Василия не спросили. Все решил Берия».

Светлана подробно описала последние мгновения агонии: «Последние час или два человек просто медленно задыхался. Агония была страшной. Она душила его у всех на глазах. В какой-то момент — не знаю, так ли на самом деле, но так казалось — очевидно в последнюю минуту, он вдруг открыл глаза и обвел ими всех, кто стоял вокруг. Это был ужасный взгляд, то ли безумный, то ли гневный и полный ужаса перед смертью и перед незнакомыми лицами врачей, склонившихся над ним. Взгляд этот обошел

всех в какую-то долю минуты. И тут, — это было непонятно и страшно, я до сих пор не понимаю, но не могу забыть — тут он поднял вдруг кверху левую руку (которая двигалась) и не то указал ею куда-то наверх, не то погрозил всем нам. Жест был непонятен, но угрожающ, и неизвестно к кому и к чему он относился... Вследующий момент душа, сделав последнее усилие, вырвалась из тела».

Хрущев не присутствовал при начале агонии Сталина и стал свидетелем лишь ее финала. Он писал, что был дома и, приняв снотворное, лег поспать после долгого дежурства у постели Сталина, когда ему позвонил Маленков: «Срочно приезжай, у Сталина произошло ухудшение. Выезжай срочно!» Я сейчас же вызвал машину. Действительно, Сталин был в очень плохом состоянии. Приехали и другие. Все видели, что Сталин умирает. Медики сказали нам, что началась агония. Он перестал дышать. Стали делать ему искусственное дыхание. Появился какой-то огромный мужчина, начал его тискать, совершать манипуляции, чтобы вернуть дыхание. Мне, признаться, было очень жалко Сталина, так тот его терзал. И я сказал: «Послушайте, бросьте это, пожалуйста. Умер же человек. Чего вы хотите? К жизни его не вернуть». Он был мертв, но ведь больно смотреть, как его треплют. Ненужные манипуляции прекратили».

С. Аллилуева писала: «Душа отлетела. Тело успокоилось, лицо побледнело и приняло свой знакомый облик; через несколько мгновений оно стало невозмутимым, спокойным и красивым. Все стояли, окаменев, в молчании, несколько минут, — не знаю сколько, — кажется, что долго». Земной путь Иосифа Джугашвили, начавшийся в маленьком домике в грузинском городе Гори 18 декабря 1878 года, подошел к концу.

СУД

НАД СТАЛИНЫМ

(ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ)

По словам Аллилуевой, после смерти Сталина Берия первым покинул дачу. «Когда все было кончено, он первым выскочил в коридор и в тишине зала, где стояли все молча вокруг одра, был слышен его громкий голос, не скрывавший торжества: «Хрусталев! Машину!» Реакция других руководителей страны была иной. Она вспоминала: «Искренние слезы были в те дни у многих — я видела там в слезах и К.Е. Ворошилова, и Л.М. Кагановича, и Г.М. Маленкова, и Н.А. Булганина, и Н.С. Хрущева. Что говорить, помимо общего дела, объединявшего их с отцом, слишком велико было очарование его одаренной натуры, оно захватывало людей, увлекало, ему невозможно было сопротивляться. Это испытали и знали многие, — и те, кто теперь делает вид, что никогда этого не испытывал, и те, кто не делает подобного вида». Даже если Сталин представлял потенциальную опасность для некоторых из них, они были слишком связаны с ним и его временем, чтобы не испытывать сильнейшего потрясения, узнав, что и ему, и его эпохе наступил конец.

Потом, как писала Аллилуева, «пришли проститься прислуга, охрана. Вот где было истинное чувство, искренняя печаль. Повара, шоферы, дежурные диспетчеры из охраны, подавальщицы, садовники — все они тихо входили, подходили молча к постели и все плакали. Утирали слезы как дети, руками, рукавами, платками. Многие плакали навзрыд, и сестра давала им валерьянку, сама плача... Пришла проститься Валентина Васильевна Истомина, — Валечка, как ее все звали, — экономка, работавшая у отца на этой даче лет восемнадцать. Она грохнулась на колени возле дивана, упала головой на грудь покойнику и заплакала в голос, как в деревне. Долго она не могла остановиться, и никто не мешал ей. Все эти люди, служившие у отца, любили его. Он не был капризен в быту, — наоборот, он был непритязателен, прост и приветлив с прислугой, а если и распекал, то только «начальников» — генералов из охраны, генералов-комендантов. Прислу

га же не могла пожаловаться ни на самодурство, ни на жестокость, — наоборот, часто просила у него помочь в чем-либо, и никогда не получала отказа. А Валечка — как и все они — знала о нем куда больше и видела больше, чем я, жившая далеко и отчужденно... И как вся прислуга, до последних дней своих она будет убеждена, что не было на свете человека лучше, чем мой отец. И не переубедить их всех никогда и ничем». Такие же чувства выражало в то время подавляющее большинство советских людей.

Утром 6 марта по радио зазвучала траурная музыка, время от времени прерываемая трансляцией обращения ЦК КПСС, Совета министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР «ко всем членам партии, ко всем трудящимся Советского Союза», в котором сообщалось о смерти Сталина.

Внезапная болезнь и смерть Сталина в марте 1953 года потрясла весь мир. В послании Центрального комитета Коммунистической партии Китая говорилось: «С беспримерной скорбью все члены Коммунистической партии Китая и весь китайский народ оплакивают кончину нашего наиболее почитаемого и самого дорогого учителя, самого искреннего друга — товарища Сталина». Премьер-министр Индии Джавахарлал Неру писал новому главе советского правительства: «Служба Сталина своему народу в мирное и в военное время принесла ему уникальную славу и его смерть вырвала из современного мира личность исключительных дарований и великих достижений. История России и всего мира будет носить отпечатки его усилий и достижений. Передайте, пожалуйста, мои соболезнования и соболезнования моих коллег в правительстве осиротевшей семье и народу, который он вел с таким искусством через бурю и напряженные времена». В своем личном соболезновании по поводу смерти Сталина генерал де Голль, находившийся тогда не удел, писал: «Имя Сталина навсегда останется связанным с памятью о великой борьбе, которую народы СССР, французский народ и союзные народы совместно довели до победы».

Подобных изъявлений скорби из-за рубежа было немало, но наиболее остро смерть Сталина была воспринята в нашей стране. Вряд ли за всю свою тысячелетнюю историю наша страна была свидетельницей столь массового и искреннего проявления горя, вызванного сообщением о смерти ее руководителя. В то же время история России знает немало примеров того, когда гибель верховного правителя или его свержение вызвали всеобщее ликование. Если полтора века назад в марте 1801 года знакомые и незнакомые жители России радостно сообщали друг другу весть о смерти императора, если в марте 1917 года в России ликовали по поводу свержения самодержца, то в марте 1953 года знакомые и незнакомые люди всей огромной страны не скрывали своих слез и глубокого горя, охватившего их.

Скорбь по Сталину в советской стране была велика, неподдельна и часто несдержанна в своем проявлении. Женщины, мужчины, дети плакали на улицах и в вагонах метро, в учреждениях, на фабриках и в школах. Многие устремились к Колонному залу Дома Союзов еще задолго до того, как

туда было доставлено тело Сталина. Власти, отвечавшие за безопасность и охрану порядка в Москве, проявили растерянность и неспособность организовать прощание советских людей со Сталиным. Неорганизованность в направлении колонн людей, двигавшихся к Колонному залу, привела к тому, что начались давки, в которых были раненые и погибшие. Власти явно не справлялись с обеспечением порядка в столице.

Казалось, что в это время новое руководство было больше озабочено дележом портфелей, чем организацией прощания советских людей со Сталиным. Уже вечером 6 марта было объявлено о новых назначениях на высшие посты в советском руководстве. Устранение почти всех «новичков», вошедших в состав президиума ЦК КПСС после XIX съезда партии (за исключением М.З. Сабурова и М.Г. Первухина), безошибочно свидетельствовало о том, что больше всего беспокоило «ветеранов» советского руководства в последние дни жизни Сталина и в первые часы прощания народа с вождем. Из состава секретариата ЦК, избранного на XIX съезде, также были удалены «новички»: П.К. Пономаренко, Н.Г. Игнатов, Л.И. Брежнев. Зато союзник Маленкова и Берии Игнатьев был избран в состав секретариата.

Председателем Совета министров был назначен Г.М. Маленков, но он был вскоре выведен из секретариата ЦК, и стало очевидным, что его полномочия будут более ограниченны по сравнению с полномочиями И. В. Сталина. Фактическим руководителем секретариата стал Н.С. Хрущев, который на сентябрьском (1953 года) пленуме ЦК КПСС был избран на новую должность — Первого секретаря ЦК КПСС. Хотя став одним из первых заместителей председателя Совета министров и министром внутренних дел (при этом министерства внутренних дел и госбезопасности были объединены), Л.П. Берия не обрел положения, равного с Г.М. Маленковым и Н.С. Хрущевым, он стал, пожалуй, наиболее инициативным и динамичным деятелем нового президиума ЦК КПСС.

Выдвигая одну за другой новые инициативы (в частности он был инициатором массовой амнистии, впоследствии известной зрителям по фильму «Холодное лето 53-го года»), Берия все чаще стал вносить предложения, направленные на пересмотр отношения к покойному Сталину. Позже на июльском (1953 года) пленуме ЦК КПСС бывший член Политбюро А.А. Андреев отмечал «появление материалов за подписью Берии в протоколах президиума по делу врачей, по Грузии и др., где на имя товарища Сталина бросается тень». В выступлении на том же пленуме заместитель председателя Совета министров СССР И.Т. Тевосян указывал, что в записках МВД по делу врачей и работников Грузии, разосланных по настоянию Л.П. Берии, утверждалось: «избиение арестованных производилось по прямому указанию товарища Сталина».

Разумеется, если бы пост министра внутренних дел занял человек, никогда прежде не работавший вместе со Сталиным, не разделявший ни

его взгляды, ни всенародную скорбь по поводу его кончины, а являвшийся лютым врагом Сталина, то возможно, что, получив сведения о подобных указаниях Сталина, он поспешил бы их обнародовать, не дожидаясь проверки достоверности такой информации. Однако информацию, дискредитирующую Сталина, распространял человек, который на протяжении трех десятилетий был верным соратником Сталина, а в течение 15 лет был членом высшего советского руководства.

Впрочем, вероятно, Сталин, который еще в юности читал «Ярмарку тщеславия» Уильяма Теккерея, вряд ли бы удивился метаморфозе своего министра. Английский писатель еще в начале XIX века писал: «Клятвы, любовь, обещания, признания, благодарность, — как забавно читать все это спустя некоторое время. На Ярмарке Тщеславия следовало бы издать закон, предписывающий уничтожение любого письменного документа (кроме оплаченных счетов от торговцев) по истечении определенного, достаточно короткого промежутка времени... Лучшими чернилами на Ярмарке Тщеславия будут те, которые совершенно выцветают в два-три дня, оставляя бумагу чистой и белой».

Записки с обвинениями против Сталина писал человек, который начинал свою служебную карьеру в органах безопасности Закавказья, с 1938 по 1945 год был наркомом внутренних дел СССР, а затем до 1953 года членом Политбюро и заместителем председателя Совета министров СССР, а потому имел достаточно полное представление о работе правоохранительных органов, которые сохраняли многие вековые традиции полицейских служб всего мира, в том числе и жестокие методы воздействия на подследственных. В течение второй половины 1953 года в 40 томах «дела Берии» было собрано множество примеров нарушения законности работниками НКВД и лично Берией в ту пору, когда он был главой этого учреждения. Исследователь истории советских правоохранительных органов Владимир Некрасов писал: «Судебный процесс над Берией еще раз подтвердил, что в 1939— 1940 годах арестованных продолжали избивать по указанию Берии. Он и лично избивал их. По показаниям Мамулова, в приемной Берии в письменном столе хранились резиновые палки и другие предметы для избиений».

Угрозы пытками и истязаниями были настолько привычными для Берии, что стали его постоянным способом воздействия не только на заключенных, но и свободных людей даже в те годы, когда он не занимал посты наркома и министра внутренних дел. Министр нефтяной промышленности СССР Н.К. Байбаков вспоминал в июле 1953 года на пленуме ЦК: «Зная Берию по совместной работе более 10 лет, я не помню случая, чтобы какой-нибудь разговор по телефону или при личной встрече проходил в спокойных тонах. Как правило, он любил выражаться нецензурными словами, оскорблял словами, вроде таких: «переломаю ноги», «переломаю ребра», «посажу в тюрьму», «пойдешь в лагерь»... и так далее». Так же известно, что эти угрозы не всегда были пустыми и порой завершались ареста

ми и заключением в лагеря, пытками и избиениями тех, кто вызвал гнев Берии. Впрочем, такое поведение бывшего работника карательных органов нельзя признать уникальным, и подобные примеры можно найти в истории и современной практике различных стран мира. Столь же часты и примеры того, как, объясняя свои «костоломские» приемы, профессиональные работники правоохранительных органов разных времен и народов ссылались на то, что они лишь выполняли жестокие приказы свыше.

Наши рекомендации