Легкий завтрак в тени некрополя – 1 4 страница

Но мы не стали устраивать из дядюшкиного поместья каменных джунглей, мы просто отказались с Валерией от «верха» и впредь загорали в «разобранном виде». Во всяком случае, так выражался дядюшка – «ваш разобранный вид шокирует всю округу». «Взаимно, – отвечала Валерия. – Меня тоже возбуждают деревенские соломенные шляпы. Дядюшка, не заслоняй нам солнца…» И тогда дядюшка докупил земли, чтобы расширить свое поместье. Теперь «шокированная округа» могла разглядывать нас только через бинокль. «На самом же деле, – добавила Валерия, – стесняется твой дядюшка. Когда видит, что ты, Берта, вполне оформилась…» И по общей договоренности с Валерией мы решили наплевать на морально-этические проблемы как на несущественные. Потому что они исходили от мужчины, у которого этих проблем всегда больше, чем есть их на самом деле…

Мои годы английского аскетизма теперь оценивались как процесс, когда молодое вино хранится в погребе. «Что толку в едва забродившем компоте, – рассуждала Валерия, как лисичка. – Где пикантный букет, свойственный дорогому вину?» Я требовала, чтобы Валерия выражалась точнее… «Ты знаешь теперь свою номинальную стоимость?» – уточняла Валерия. Я застенчиво предполагала. «Надо быть смелее, – ободряла меня Валерия. – Потому что с такой самооценкой можно запросто оказаться на панели…» И Валерия говорила, что любой паразит готов скупить у непрактичной девушки все ее счастливые билетики. «Опыт появляется тогда, – говорила Валерия, – когда не можешь им по-настоящему воспользоваться. Можно лечь с одним мужчиной неоднократно, но почему-то нельзя войти в одну речку дважды. Я никогда не понимала этой пословицы и лезла в речку разными способами и думала, что купаюсь… Теперь, Берта, ты исправишь мое английское произношение, а я позабочусь обо всем остальном…»

Я верила в «невозможную Валерию» с детства. Она перепрыгнула на двадцать лет вперед и все время беседовала со мною из пункта моего назначения.

«Разумеется, Валерия!… The weather is bad for tennis – погода неблагоприятна для тенниса…»

Я всегда мечтала быть такой же невозможной, как Валерия, и теперь расстояние между нами сократилось до минимума. Год с небольшим. «Двадцать шесть ступенек, – подытожила наш разговор Валерия. – Ты перескакиваешь через каждую, и получается вдвое меньше. Мысленно возвращаешься обратно, и снова – двадцать шесть. Так что, считай, благополучно проехали… Ведь необязательно наступать на каждую ступеньку и помнить, как она скрипит».

«The weather changed appreciably – погода заметно изменилась…»

Безмятежное критское солнце заглядывает сквозь шторы на окнах. Без кондиционера жить в Греции предосудительно. Можно жить в Греции без мужа, но без кондиционера – ни за что. Ночью душно, в девять часов утра уже жарко. Выйти из прохладного номера на лоджию – как ошпариться. Утром в Греции меня подстерегает приятная неожиданность: я открываю стеклянную дверь и получаю тепловой удар вместе с национальной музыкой. И спросонья таращу глаза на вечное греческое веселье, как католическая монахиня, которая направляется в келью, а попадает на карнавал. Кстати, о монахинях… Есть у меня близкая подруга Кики. Полжизни мы провели вместе, и что же дальше? А дальше – она начинает устраивать фокусы… Кроватка дядюшки Клавдио – пуста.

Валерия: шорты, футболка, сабо, пляжная сумочка, крем для загара, бинокль.

Я позвонила Милошу из холла…

– Алло? – моментально отозвался он.

– Друг мой, – сказала я проникновенно, – жду тебя на террасе ресторана.

– Во что теперь сыграем? – рассмеялся Милош.

– В завтрак, – строго ответила я и повесила трубку…

Клавдио сидел в ресторане и медленно жевал. Я обнаружила его в дальнем углу зала. Постояла за пальмой… Что за толстокожий мужчина! Он совершенно не чувствовал, как я на него таращусь. «Избушка-избушка, повернись к тарелке задницей, а ко мне личиком», – прошептала я. Он обернулся и по­краснел. Вероятно, от удовольствия видеть меня…

– Ранняя птичка клювик протирает? – осведомилась я.

Клавдио поперхнулся и развел руками. Мол, он не виноват, что я так поздно просыпаюсь. И пришлось ему завтракать в одиночестве. А после завтрака в одиночестве он пойдет в одиночестве бродить по острову…

– Ну-ну, – подытожила я. – На террасе, мне кажется, будет попрохладнее…

И, помахивая ручонкой, как веером, я отправилась пить кофе на террасу. Ничего не поделаешь – у каждого дядюшки свой адюльтер. И у каждой невозможной Валерии – тоже.

На террасе я выбрала угловой столик. Понаблюдала, как Клавдио спешно покидает отель, и закурила, наслаждаясь видом побережья. А на самом деле меня беспокоило, чтобы морской причал не загораживала какая-нибудь ветвистая зараза. Елка или пальма. Море, дорога вдоль побережья, пляжные зонтики – это причальный антураж. Вчера я подслушала один интересный разговор между Клавдио и Кики и теперь хотела проследить за его развити­ем… «Ах, волна, ах, чудный воздух, ах, остров, темнеющий вдали… Ты бы хотел, дорогой, оказаться со мною на острове? Только ты и я. Бамбуковая хижина, моя любовь и шелест волн, опять же под мои вздохи…»

Режиссер объявился на террасе, когда спектакль был в самом разгаре.

– Я получил еще одну фотографию, – сообщил мне Милош.

Эти фотографии беспокоили меня гораздо больше, чем Милоша. Только я не орала по ночам и не прыгала, как Тарзан.

– Посмотри-ка, друг мой, на причал. – Я протянула Милошу свой театральный бинокль.

Вытащила нахально из пляжной сумочки. Милош слегка удивился, но взял у меня бинокль и принялся изучать окрестности.

– На причале Клавдио и Кики, – сообщила я.

В дамской сумочке может заваляться все, что угодно. Но бинокль я притащила с собой специально. От моих интонаций можно иногда описаться.

– Что такое «кики»? – заинтересовался Милош.

– Любовница Клавдио.

И стало быть, я – обманутая жена, которая стра­дает… А на самом деле Кики приплыла вместе со всеми. На том же морском пароме, и строила Милошу глазки довольно продолжительное время…

– Нет, это не она, – задумчиво произнес Милош, имея в виду злополучные фотографии.

Конечно же не она… Однако на пароме наш режиссер все больше таращился на меня. И Кики – осталась незамеченной…

– Неверный муж – повод для развода, – подытожила я, потому что спектакль заканчивался и от Милоша требовалось какое-нибудь продолжение. В виде душевной и сексуальной поддержки.

– Теперь мы сбежим в Мексику? – спросил Милош, когда уяснил, что дама его сердца свободна для романтической оргии.

«В Мексику? За каким чертом?»

– Нет, мы переедем в другой отель, – ответила я и вытащила свой безымянный пальчик из обручального колечка…

Пляжные романы. Пляжные романы состоят из песка, из девушки в бикини, из пустых обещаний. Пляжный роман смывается вместе с загаром, когда с каждым днем все бледнее становятся кожа и воспоминания. Пляжный роман продолжается две недели и заканчивается так же легко, как и начинается. У меня не пляжный роман.

– Сейчас мы пойдем и похороним Клавдио, – добавила я, разглядывая свое обручальное колечко на блюдечке.

– Как это? – испугался Милош.

Мужчины довольно пугливые создания. У них слишком развито воображение. Они представляют себе боль задолго до наступления боли. Поэтому нередко кричат от ужаса, когда ровным счетом еще ничего не происходит.

– Мы похороним Клавдио символически, – пояснила я.

А еще мужчины очень непонятливы, когда им не хочется чего-то понимать… Что реальная женщина – это тебе не продукт литературного творчества.

– Может быть, похороним Клавдио в пустой бутылке из-под текилы? – предложил Милош, когда мы вышли из отеля.

Но останавливаться у пляжного бара и пить мексиканскую самогонку я не захотела. Меня тянуло на причал, где море разбивалось о волнорезы, где точки расставлялись над буквами «i» и где Клавдио о чем-то договорился с Кики… В общем-то, я поступала так, как требовали того обстоятельства.

– Аминь! – заключила я и выбросила свое обручальное колечко в море.

– Красиво, – оценил мою выходку Милош.

– Пойдем собирать вещи, – сказала я…

(Разговаривай со мною, Милош, разговаривай. Сейчас подходящее время для болтовни, для пустых обещаний, для объяснений в любви. «Кап, кап, кап», – ты слышишь, Милош, как проходит жизнь, пустая и непонятная. «Кап, кап», – и мне уже двадцать шесть, и тебе – под сорок. Убеди меня, Милош, что не надо совершать ничего ужасного. Я буду вспоминать твой голос, твою интонацию, я буду вспоминать эти разноцветные пляжные зонтики, окрашенные твоей интонацией, и смеяться от радости, что ничего не совершила. «Кап, кап, кап», – какое счастье…)

Я предложила Милошу переехать в отель «Диоген». Милош засомневался – «Клавдио сразу же нас найдет».

– А я не собираюсь скрываться, друг мой. Мы поселимся в «Диогене» открыто, как супружеская пара, как любовники, как коллеги по работе, как пара поношенных туфель, потому что отныне я не считаю себя замужем за Клавдио. Если повезет – будем радоваться жизни, если не повезет – «можешь выгнать меня утром к чертовой матери».

– На это особенно не рассчитывай, – вставил словечко Милош и припечатал меня к «ресепшну», под самым носом у портье.

– Почту забирать будете? – спросил портье, поглядывая в потолок.

Мы целовались с Милошем так страстно, что портье убрал со стойки все посторонние предметы – кроме моих рук, разумеется. Иначе наше моральное падение случилось бы неминуемо. Опытный портье понимал, что трогать мои руки сейчас нельзя. Это точка опоры, без которой перевернется весь мир.

– Вам сегодня нужны скандалы? – спросила я у портье между поцелуями.

– Сегодня – нет, – отвечал портье. – Сегодня – уже были.

– Тогда пересылайте нашу почту в «Диоген», – распорядилась я. – Мы туда переезжаем.

– О'кей! – согласился портье. – Я так и по­думал…

На упаковку вещей нам потребовалось не более получаса. Клавдио в номере не было, он шлялся где-то по острову вместе с Кики. Только благодаря этому обстоятельству «Афродите» удалось сохранить репутацию тихого местечка. Я молча пошвыряла свои вещи в чемоданы и вытолкнула чемоданы из номера, прямо под ноги Милошу. Раз и два! После чего мы спустились на лифте вниз.

– Такси? – предложил нам портье в холле.

– Самолет! – огрызнулась я, но портье, слава богу, ни слова не разумел по-чешски.

И вообще, тот английский язык, на котором я разговариваю, может считаться интернациональным только по части ругательств. Уж их-то понимают точно, а все остальные мои выражения – приблизительно.

Когда мы устроились в такси, Милош вдруг хлопнул себя по колену и что-то пробормотал.

– А теперь повтори все то же самое, но только внятно и остроумно, – попросила я.

Оказывается, он огорчался, что завтра прилетает съемочная группа и ему необходимо приниматься за работу…

– А ты что будешь делать?

– Буду таскать за тобой кинокамеру.

Он по-прежнему подозревал, будто «загадочные» фотографии ему присылает какой-то Александр, будто это фотографии какой-то Лолы. И мне пришлось закинуть свою ногу ему на колени, чтобы чем-то отвлечь от этой темы. Милош, как водится, позабыл на время про фотографии, про Александра, про Лолу, про Агриппину он тоже позабыл. Только я постоянно помнила про Агриппину. А Милош попытался засунуть свою руку в мои шортики, и, чтобы он особенно не пытался, я спросила у него, как работает кинокамера. Он вытащил руку, соединил пальцы рамочкой и погряз в технических деталях. Тогда я положила Милошу на колени и вторую ногу, устроилась поудобнее и принялась кивать головой – на каждой кочке. Машина то и дело подпрыгивала, что только облегчало мою задачу – быть внимательной по отношению к мужчине. Таксист, между прочим, поглядывал на меня чаще, чем на дорогу, и я показала таксисту язык. «Панорама, перспектива, интерьер, натура», – самозабвенно бубнил Милош до самого отеля…

«Диоген» заявлял о себе как о «рае для влюбленных». В нашем номере я распахнула стеклянные двери и вышла на лоджию. Отсюда открывался прелестный вид. Волны лениво разглаживали песок совсем неподалеку от отеля, цикады успокоительно верещали, кондиционер работал, и только ангелы не порхали под окнами.

– И свадьбу новую сыграла при жизни мужа… – вполголоса сказала я. – И ночь провела в супружеских вольностях…

Друг мой, а сколько стоит мужчина? Покуда его потрошит другая женщина, он ровным счетом ничего не стоит. Надо оценивать после развода – сколько от него осталось. Я рассмеялась. Я знала точно – кто посылает фотографии Милошу…

Принося жертву – береги свою грыжу.

Надпись на серебряной ложке, найденной в окрестностях Гиллиполи

На следующее утро я ощущал недостаточную крепость во всем организме, чтобы вот так запросто подняться и идти в ванную. Редкие вещи нас устраивают полностью. Например, ботинки я ношу одного размера, а трусы – другого размера. Если об этом серьезно задуматься, то можно еще немного поваляться в постели. Именно в такие минуты жизни меня посещают слабые мысли:

… Наше жилище помечено женскими следами. Неожиданно и годы спустя вдруг выкатится губная помада из-под шкафа, или диван вскрикнет не свойственным дивану голосом, или ветер тронет шторы на окнах – и тени промелькнут и разбегутся в разные стороны, хихикая и перешептываясь…

… Надо позвонить Агриппине, надо позвонить Агриппине, надо позвонить Агриппине…

… Женщина – существо не человеческой расы. Мужчины всю жизнь пытаются познать инородное тело, понять иноземный разум. Но как пустота может понять бублик?..

… Кстати, о бубликах… Завтра прилетает Алек­сандр. Я сфотографирую его с Лолой, он меня – с Валерией. Получится не фильм, а сказка – как мы весело провели время на Крите. Несомненно, что господин директор сделает бублик, просматривая наши кинопробы. Даже знаю, что он скажет: «Неужели вам не хватило шлюх дома и вы отправились за ними на Крит?» Вот что он скажет…

… Женщины от нас предохраняются. Они распоряжаются чужой судьбой по собственному усмотрению. Прерванное зачатие – сколько лауреатов Нобелевской премии погибло из-за этого? Никто не может сказать. Удивительно, из окружающих детей я знаю только великовозрастного ребенка Агриппины. Пусть растет и дальше – на него вся надежда…

… Женщины призваны вынашивать искру божью, а рассуждают как чертовки. Я беседовал на эту тему с Агриппиной. Она не разделяет моих чемоданных аналогий. Мол, что положишь, то и возьмешь. «Беременность, – говорит Агриппина, – процесс с непредсказуемым результатом от разных дураков». Между прочим, я никогда не помню, что за дрянь кладу в свой чемодан. Но всегда хочется открыть его и обнаружить какую-нибудь значительную рукопись или потрясающее художественное произведение. Так что я тоже понимаю женщин, когда с замиранием сердца приподнимаю крышку своего чемодана и вижу на дне сапожную щетку, скомканные рубашки и просроченные счета за собственное проживание. Жалкое зрелище. Зачатие дурака. Это ощущение роднит творчество и беременность. И приятельниц у меня намного больше, чем реальных половых связей…

… По теории вероятности, надо вырезать побольше букв и разложить их на огромной сковородке. И подбрасывать, и подбрасывать… Рано или поздно из этих буквиц сложится роман. Таким образом можно легко написать «Сагу о Форсайтах». По теории вероятности. Сколько раз я пробовал, но получалась какая-нибудь галиматья, вроде «взбдызнуть по голозыдре». Наверное, я собираю не те буквы…

… При виде Валерии мужчины превращаются в ки­тайцев. Или японцев. Их улыбки растягиваются до позвоночника. Валерия, как ходячая электростанция, переключает энергию мужчин на себя. Блондинки совершенно анемичны. Вы испытывали сексуальное влечение к холодильнику? Когда ко мне приближается блондинка, я представляю, что сейчас мой член засунут в морозильник. А Валерия – натуральная бестия. Игривая, как пантера в добром расположении духа…

… Дружить с женщинами весьма полезно – всегда ты сыт, сексуально не озабочен и остроумен. С мужчинами дружить гораздо сложнее. Я не знаю, что с ними делать после полуночи. И какой смысл долго общаться с мужчиной, если все равно окажешься в постели с женщиной? В том-то и дело. Я предпочитаю с мужчинами просто пить, пить стоя, за здоровье присутствующих здесь дам. Главное, не указывать женщинам, как им жить. Они живут как бог им на душу положит…

… Я уже придумал название для нашей кинокартины. «Кому нужны чужие трупы?!!» Я так и думал, что вам понравится, господин директор!…

… Лучше всего я разбираюсь в похоронной музыке, но под нее особенно не попляшешь. Хотя на своих похоронах я закажу что-нибудь веселенькое и банальное. Ведь жизнь – это обыкновенная оргия. Отрезок времени, когда душа соединяется с телом. Мы радуемся, мы безобразничаем от полноты ощущений, а потом – важные, в белых тапочках – расстаемся с осязанием, обонянием, зрением, слухом, вкусом и гравитацией. «Друзья, от нас ушел Милош Корда…» Отсюда ушел – туда пришел… И спрашивается – как Милош прожил ты жизнь, тебе отпущенную? А вдогонку мне – «иииууу, виииууу!» – заунывная мелодия. И ответить Милошу, собственно говоря, будет нечего. Всю жизнь я занимался ерундой. Получи, господи, обратно свое подобие…

… Говорят, что я описываю события не последовательно, не по-христиански: вначале прелюбодействую, а затем – еще раз прелюбодействую. А надо бы пойти в церковь и между этими событиями покаяться. Каюсь…

… Эту прошедшую ночь в постели с Валерией я надолго запомню…

… Мы, пылкие существа, должны восемь часов прижиматься друг к другу телом, иначе нам холодно и одиноко. Иначе мы теряем уверенность в необходимости нашего бытия. Сомневаемся, что будем нужны кому-то утром, поэтому жадно обнимаемся всю ночь, согревая эту надежду. Мы циники днем, мы насмешливо смотрим на чувства. Мы притираемся, как дощечки, и очень нуждаемся друг в друге, чтобы жить только так, как мы живем. Мы вертимся, как колесики в часовом механизме, тикая друг на друга. «Тик». – «Так». «Так?» – «Так!» Мы любим только себя друг в друге, мы любим эту жизнь, как отражение нашего существа. Мы целуем друг друга, как зеркало, потому что райское яблоко вновь становится целым, когда мы соединяемся, и червоточина прячется внутри нас, когда соединяются две половинки. «Это – тик?» – «Тик». «Как тебе, хорошо?» – «Так!»

… Вчера вечером у себя в номере я разложил фотокарточки прямо на полу. Глаз, губы, рука. Неужели, кроме желания пощекотать мне нервы, тут не было никакого смысла? Рука, глаз, губы. Я перекладывал карточки наподобие пасьянса. Губы, рука, глаз. Позвонил портье. Глаз, губы, рука. «Да, синьор?» Почему портье обращается ко мне – «синьор»? Мы же в Греции, а не в Италии.

– Мне нужен мел, – сказал я портье.

– «Мел» – это то, чем натирают бильярдный кий?

– Мел – это то, чем рисуют дети, – уточнил я.

– У вас есть в номере дети? – удивился портье.

– Нет, у меня есть в номере бильярдный кий! – разозлился я.

– Я понял, – сказал портье.

– Я надеюсь, – сказал я…

… Мужчина совершает добрые дела, не задумываясь, женщину каждый раз приходится уговаривать. Мол, сделай доброе дело – отдайся…

… В женских будуарах надо вести себя осторожно, чтобы не провалиться в другое измерение. По коробочкам и ящичкам не надо лазить – ничего интересного для мужчины там нет. В нижнем отделении лежат пустые тюбики от помады – не твоего ума дело. В правом шкафчике колготки – не тебе их носить. И не надо фыркать на пудру и смотреть, как она разлетается по комнате…

… Вчера горничная передала мне от портье кусочек мела. И все-таки мел оказался – «то, чем натирают бильярдный кий». Синего цвета. Я опустился на пол и принялся рисовать. Валерия, лежа на кровати, лениво за мною наблюдала, как кошка. Минут через десять я поднялся на ноги и оценил дело рук своих. На полу остались лежать контуры вульгарной женщины. Раскоряченные ножки, растопыренные ручки и сиськи набок. Ушки, носик, волосы – все было на месте и все синюшного цвета. Я даже по памяти нарисовал одну совсем интимную и лохматую штучку женского рода, но потом застеснялся и затер эту штучку ногами. Насладившись картинкой, я разложил по синему контуру и фотоснимки. Глаз, рука, губы. Мне захотелось представить фотопортрет целиком. Но получился – пьяный сюрреализм. Сальвадору Дали такие «натюрморты» и не снились. Слабый ветерок гулял по полу, шевелил фотографии. Гадкая, синюшная женщина подмигивала мне одиноким глазом, манила бледной кистью и улыбалась…

Удивительно, сколько ассоциаций появилось на свет, пока я валялся в постели и ничего не делал. Поток сознания иссяк. Слабые мысли кончились – пора вставать…

Я вышел на лоджию, сделал глубокий вздох и поспешил выдохнуть все обратно:

маленькую лагуну цвета сочной бирюзы; садовника, который поливал кустики под окнами отеля;

песчаный пляжик по краю лагуны;

детей с надувными крокодилами на песчаном пляжике;

надувных крокодилов, потому что я не люблю надувных крокодилов;

сотню-другую цикад, из-за того что они нахальные головастые мухи и шкворчат, и шкворчат с утра до вечера;

очень соленую воду Средиземного моря;

два парома вдали;

синее и постоянно безоблачное небо над Критом;

солнечные батареи на плоских крышах домов;

запах вчерашней текилы вместе с запахами рыбы и кальмаров и бесконечный греческий танец сиртаки – «трам-пам-пам-пам-пам-пам-пам-пам, трам-пам-пам-пам-пам-пам-пам-пам!».

– Мужчина, вы не подскажете, как пройти к морю? – спросила у меня Валерия.

Она стояла на лоджии, раскинув руки. Глаза Валерии прятались за солнечными очками, сигарета во рту курилась самостоятельно, как будто Валерия не имела к этому действию ни малейшего отношения.

– Ты перегрелась, – заметил я. – У тебя все тело дымится.

Валерия слегка наклонилась вперед и аккуратно выплюнула сигарету. Затем вернулась в исходное положение – руки в разные стороны, ноги на ширине плеч, подбородок приподнят, бикини в разобранном состоянии. То есть – полбикини.

– По утрам полезно принимать солнечные ванны, – сказала Валерия. – Полезно для здоровья, – уточнила она.

Я выглянул за лоджию – куда упала ее сигарета? Теперь она дымилась на клумбе возле садовника. Садовник удивленно рассматривал сигарету, словно летающую тарелку с инопланетянами. Назревал во­прос – откуда она прилетела? Я быстренько развел руки в разные стороны и сделал вид, что тоже принимаю солнечные ванны, полезные для здоровья.

– Может быть, надо позвонить Клавдио? – предложил я.

– Может быть, – ответила Валерия, да и только.

О чем размышляла Валерия, прячась за солнечными очками, оставалось тайной, покрытой темными стеклами. А я представил себя на месте Клавдио, собрал всю греческую полицию и принялся мысленно рыдать: «Мсье, мсье, у меня жена пропала! Брюнетка, глазки карие, очень хорошенькая!…» Впрочем, знал я еще одну женщину, которую муж вечно ра­зыскивал…

«Так, после ее убийства, садясь за стол, он спросил – почему же не приходит императрица?»

… А между прочим, она совсем и не скрывалась. Ушла от мужа полгода назад и задирала ноги в другом обществе. Просто муж никак не мог в это поверить.

– Клавдио прекрасно знает, где меня найти, – сказала Валерия. – Благодаря портье…

– Портье?

– Портье из «Афродиты», – подтвердила Валерия. – Друг мой, а почему же вчера ты не тревожился о Клавдио?..

Вчера мы бродили с Валерией по ночному побережью… Южные звезды крупнее и натуральнее, чем бриллианты. Во всяком случае, это самое подходящее колье для обнаженной женщины. Валерия тихо плескалась в море среди россыпи звезд, а я примерял ей подходящее ожерелье. Малая Медведица казалась мне простоватой, и Большая слишком бедна для моей Валерии. Вчера я сидел на песке, ожидая, когда Валерия выйдет на берег, и действительно – ничто меня не тревожило. Вчера я корчил из себя египетского сфинкса. Спокойного и всезнающего. Эпитафию человечеству.

– А, пошел он к черту! – сказал я, имея в виду Клавдио.

– Правильно, – рассмеялась Валерия. – Ты очень решительный мужчина…

– Это шутка?

– Гипноз! – Валерия снова рассмеялась. – Коварный соблазнитель, коварный соблазнитель, коварный соблазнитель!…

Она опустила руки и внимательно осмотрела свой маникюр. Оказывается, Валерия попросту ожидала, когда под солнцем высохнет лак для ногтей. Некоторые женщины еще трогают лак кончиком языка. Но Валерия посчитала, что это лишнее, и показала мне, как тигрицы обдирают кору на деревьях.

– Ррррр, – сказала Валерия, – пойдем завтракать.

Очень любезная тигрица-людоедка. Спасибо за приглашение…

«Он хорошо понимал, насколько преступна и чревата опасностями подобная связь, но отвергнуть Мессалину было бы верной гибелью, а продолжение связи оставляло некоторые надежды…»

Мы не пошли в ресторан. Коварная лагуна возле отеля пообещала открыть мне тайну вечной любви, и я повел Валерию туда, где открывались вечные тайны. Мы выбрали уединенное место на пляже, под соломенным зонтиком, и завтракали часа два с половиной. Уничтожили бутылку красного вина, четыре груши, две сочные грозди винограда и муравья, который покушался на единственный пер­сик. Муравья с почетом похоронили в песке, вместе с косточкой от персика. Словом, коварная лагуна сдержала свое обещание. Вот ее тайна: чтобы вечно любить одну женщину, надо жить с нею на необитаемом острове. Мы плавали в лагуне, как Адам и Ева; мы любили друг друга под каждой волной. Теперь я прекрасно понимаю импрессионистов, которые завтракали с обнаженными подругами. Одинокие самцы просто обязаны вкусно закусывать на природе. Тут можно аппетитно давить во рту виноградинки, перемигиваясь с подружкой, и глупо хихикать – ни о чем. А как вам коктейль из красного вина, фруктов и Валерии? Добавьте туда немного ласковых слов, легкий поцелуй, прибрежный песок, греческое солнце и пейте, пейте, пейте и наслаждайтесь. Если не понравится, то вы ничего не понимаете в импрессионизме.

– С добрым утром! – поздравила меня Валерия и перевернула пустую бутыль кверху попочкой.

Завтрак закончился. Мы удалялись прочь, а я все время оглядывался на лагуну, как будто оставил там полжизни. Красное вино и солнце легко играли с моим воображением – в лагуне резвились тени случайных женщин. Сколько мимолетных встреч, сколько романов у меня было – все оказались в коварной лагуне, как джинны, выпущенные из бутылки…

Когда-нибудь я открою свой ломбард. Или устрою распродажу женских вещей. В Праге у меня хранится значительное количество разных безделу­шек. От губной помады до швейной машинки. Я не фетишист, но такого количества женских огрызков нет ни в одной холостяцкой квартире. На всем белом свете. Какие-то застежки, булавки, колготки – будто бы я маниакальный старьевщик. Я консультировался по этому поводу с Александром. Он выбрасывает все, что подвернется ему под руку из женских предметов. Вышвыривает прочь из дома, иногда даже раньше дамы, которая вынуждена собирать свои вещи на улице. Я деликатнее. У меня имеется два испорченных пылесоса – я складываю все туда. Отчасти. Потому что где взять столько испорченных пылесосов?

Например, швейную машинку ко мне приволокла одна сумасшедшая обормотка, которая трижды была замужем. Ей бы обвенчаться и в четвертый раз, так нет же – она переезжала от одного бывшего мужа к другому. И предъявляла претензии по поводу ушедшей молодости, увядших роз и утраченного на этом поприще здоровья. Шарахалась, одним словом, как старый боксер между тремя углами на ринге. Это называется – бой с тенью. Четвертым углом на ринге, следовательно, был я. Больше чем на одну ночь эта дамочка у меня не задерживалась. Приходила с головной болью и убегала с тоскою в глазах. Три тяжелых чемодана сопровождали ее, словно верные псы и соучастники блужданий. И мы бесновались каждый раз между ее чемоданов от полуночи до шести часов утра. В половине седьмого за нею являлся какой-нибудь бывший муж и сигналил, и стонал под моим окном. «Пора!» Швейная машинка, современный станок Пенелопы, занимала отныне почетное место в моей квартире. Восемнадцать лет простоит без Пенелопы, покуда она блуждает, – и выкину эту дрянь на улицу. Вот такая «Одиссея». Надо сделать объявление: «Крупногабаритные вещи принимают по адресу…» И дать адрес Александра. Ведь у него квартирка побольше да и нервов поменьше. Сотворит из машинки «блямс!» – и поминай как звали. «Меня зовут Александр, а ваше имя теперь – Блямс!!!»

Агриппина оставляла у меня оторванные пуговицы. Ведь она не могла раздеться по-человечески, и мне приходилось добиваться любви, раздвигая на ней одежды. «Раз!» – говорила Агриппина, и пуговица от юбки выстреливала под диван. «Два!» – говорила Агриппина, и застежка на лифе трещала под моими пальцами. «Три!» – говорил я и проникал в Агриппину. Дальше мы сбивались со счета, и только оторванные пуговицы фиксировали нашу страсть. Я складывал пуговки и застежки Агриппины в большую чайную кружку на письменном столе. Однажды Агриппина принялась их перебирать, высыпала на стол и заметила: «Девяносто шесть! Боже мой, как я давно тебя знаю!» Вероятно, Агриппина никогда не раздевалась, чтобы не принадлежать мне полностью. Снять всю одежду, стряхнуть с себя цивилизацию, принять языческую веру, сесть на помело и визжать, визжать, наслаждаясь дикими звуками собственного голоса. Вероятно, женщина боится только себя. Только она подозревает, что же на самом деле скрывается под ее современными одеждами. Поэтому: «Мужчина! Стой где стоишь, иначе не знаю, что с нами будет!»

– Я хочу сообщить тебе нечто важное, – сказала мне Валерия…

После завтрака мы исследовали окрестности вокруг отеля. Полуденное солнце разогнало всю живность под тень, только оставленный на привязи осел истошно орал и ругался, требуя воды, пищи и особого места в греческой литературе. Мы прошлись с Валерией вдоль прибрежных заведений – таверн, лавчонок, ресторанчиков, кафе – и разыскали пару самых идиотских шапочек от солнца, чтобы не выглядеть дураками среди туристов. Вдобавок купили небольшой бюстик Сократа и затащили его выпить с нами в первый подвернувшийся бар.

Наши рекомендации