Трактат Л. Бруни «Об искусном переводе». Типология переводческих ошибок

Имя итальянского гуманиста конца XIV — начала XV в. Лео­нардо Бруни (1374—1444), канцлера Флорентийской республики, автора 12-томной «Истории Флоренции», а также книг «Жизнь Данте» и «Жизнь Петрарки», достаточно хорошо известно в исто­рии перевода. Иногда его называют Леонардо Аретино или Лео­нардо Бруии Аретино, так как он родился в городе Ареццо. Перу Бруни принадлежит один из первых трактатов о переводе — «De interpretatione recta», написанный в 1420 г. на латинском языке.

Начало эпохи Возрождения некоторые исследователи свя­зывают с повышенным интересом к древнегреческому языку и к античной культуре, развившимся в Италии в период правления одного из последних византийских императоров династии Палео-логов Иоанна VTII. Император стремился передать то, что еще оставалось от Византийской империи, под покровительство Церк­ви и Запада. Благодаря контактам с византийскими эрудитами, установленным на Флорентийском соборе в 1438 г., в Италии на­чинается так называемая «гуманистическая грекомания»2. По и до Флорентийского собора, с самого начала XV в. в Италии заме­тен интерес к античной литературе. Леонардо Бруни изучал рито­рику и право во Флорентийском университете. Византийский ученый Мануил Хризолор обучил его греческому языку и привил интерес к греческой литературе. Имея возможность читать древ­негреческих авторов в подлиннике и сравнивать оригинальные тексты с текстами многочисленных переводов, он обнаружил множество неточностей и искажений в латинских переводах, в частности в переводах трудов Платона и Аристотеля. Бруни пред­принял попытку сделать новые переводы произведений этих авто­ров на латинский язык. Он переводит Платона («Федон» и «Гор-гий» в 1405 г.), Аристотеля («Никомахова этика» в 1417 г.), а также

работы многих других греческих авторов, в частности Плутарха, Ксенофонта и др. О его переводе речи Василия Кесарийского Поджо Браччолини отозвался как о замечательном произведении «такой дивной красоты слога, что она кажется не переводом, а его собственным сочинением»1.

В трактате, написанном под впечатлением от чтения иско­верканных переводчиком классических текстов, Бруни, однако, не только подверг критике многие переводы произведений ан­тичных авторов, но и сформулировал некоторые принципы пра­вильного, искусного, по его мнению, перевода. Он показывает, какие изъяны обнаруживаются в работе переводчика — это либо плохое понимание того, что следует перевести, либо неверное из­ложение, либо пренебрежение гармонией и изяществом текста. Причины этих изъянов Бруни видит в недостаточной образован­ности переводчика и в отсутствии у него литературного таланта. Бруни, по сути дела, предпринимает попытку представить перевод в виде двусторонней деятельности. Он отдельно рассматривает понимание оригинального речевого произведения (герменевти­ческий аспект перевода) и порождение нового речевого произведе­ния на языке перевода (аспект переводческой реконструкции).

Основываясь на собственном переводческом опыте и на ана­лизе ранее существовавших переводов, в 1420 г. он и написал трактат «Об искусном переводе», в котором подверг критике многие переводы античных авторов и сформулировал некоторые принципы правильного, по его мнению, перевода. Трактат носит отчетливо выраженный критический характер. Бруни гневно об­рушивается на переводчиков, позволяющих себе искажать текст оригинала.

Первый и самый главный «грех» переводчиков — слабое зна­ние языков. Совершенное владение обоими языками, т.е. не только языком оригинала, но и языком перевода, — основное требование к переводчику. «Вся эффективность перевода, — ут­верждает Бруни, — состоит в следующем: то, что было написано на одном языке, должно быть правильно переведено на другой язык. Однако никто не может это сделать правильно, не обладая многообразным и основательным знанием того и другого языка»2. Говоря о необходимости знания языка оригинала и языка перево­да, Бруни, по сути дела, предпринимает попытку представить пе­ревод в виде двусторонней деятельности, а именно понимания оригинального речевого произведения (герменевтический аспект перевода) и порождения нового речевого произведения на языке




1 См.: Смирнов А. А. Указ. соч.

2 См.: Ballard M. De Ciceron a Benjamin. P. 93.

1 Итальянский гуманизм эпохи Возрождения. Саратов, 19К4. Ч. 1. С. 188.

2 Opere lettcraric с potitiche di Leonardo Bruni. Torino, 1966. P. 153 (здесь и
Далее перевод Т Л. Королевой).

т

перевода (аспект переводческой реконструкции). «Ив самом деле, — продолжает он, — многие способны понимать, но не способны излагать. Таким же образом многие правильно судят о живописи, но не умеют рисовать, и многие знают толк в музыке, но не уме­ют петь»1. В данном высказывании итальянского гуманиста со всей очевидностью проявляется его взгляд на перевод как на ли­тературную деятельность, которой должен заниматься лишь тот, кто обладает литературными способностями.

Анализируя подробно неудачные и неумелые переводческие решения, которые и побудили его написать трактат о переводе, Бруни последовательно отделяет герменевтический аспект от ас­пекта реконструкции.

«Во-первых, — пишет он, — необходимо знать язык, с кото­рого переводишь, и такое знание не должно быть ни ограничен­ным, ни поверхностным, но глубоким, обстоятельным, точным и достигнутым благодаря постоянному чтению философов, орато­ров, поэтов и других писателей. Всякий, кто не прочитал всех этих авторов, кто их всесторонне не изучал и не постигал их, и не освоил их, не может понять подлинного смысла и значения слов, и это главным образом потому, что сами Аристотель и Пла­тон были, так сказать, величайшие мастера словесности и ис-полъзовшти изысканнейший стиль, изобилующий изречениями и сентенциями античных поэтов, ораторов и историков, и поэтому часто встречаются тропы и риторические фигуры, которые озна­чают одно в литературе и совсем другое согласно введенному вре­менем обычаю»2.

Но чтение произведений выдающихся писателей необходимо не только для развития эрудиции. Бруни приводит ряд примеров, которыми демонстрирует собственно лингвистическую сторону данной рекомендации. Интересно, что примеры он приводит из латинского, а не греческого, как следовало ожидать, языка. По­этому одни и те же примеры он приводит и тогда, когда пишет о понимании, и тогда, когда рассматривает проблемы переводческой реконструкции.

Одной из самых интересных особенностей трактата является именно то, что Бруни, пожалуй, впервые попытался подойти к проблеме верности перевода и буквализма с научных позиций. Так, рассматривая среди прочих выражение gero tibi morem (повину­юсь, уступаю тебе, поступаю тебе в угоду), он отмечает: «В самом деле, что значит gerere и что то.ч понимает даже необразованный читатель, но совсем другое это выражение означает в целом»3.

Латинский глагол gerere имеет много значений, но ни одно из них не связано с актом повиновения. Напротив, одно из значе­ний — управлять, командовать. Слово то$ означает нрав, обычай, обыкновение, свойство, закон, правило, а во множественном числе еще и своеволие, упрямство, а также нравы, характер, образ жизни, поведение. Семантика этого слова, взятого изолированно, также не связана с повиновением, угодой. Это значение возникает только в словосочетании.

Таким образом, Бруни обращает внимание на фразеологию, т.е. на те случаи, когда значения последовательностей слов отли­чаются от значений каждого слова, взятого в отдельности. Из этого следует вывод, которого, правда, сам Бруни не делает, что перевод слова словом невозможен. Бруни разделяет, как мы ви­дим, концепцию Цицерона и Иеронима.

Далее Бруни анализирует разные типы лексических оппози­ций. Он начинает с таких пар слов, которые в современной тер­минологии определяются как паронимы. «luventus и iuventa, — пишет он, — два слова, из которых одно означает множество, другое — возраст»1 (ср. русские: молодежь — молодость). Затем пе­реходит к синонимам и анализирует различия смыслов пар латин­ских синонимов deest и abest (оба означают отсутствие, нехватку и т.п., но первое имеет положительную коннотацию, а второе — отрицательную), а также репа и malum. Он также обращает внима­ние на переносные значения слов, точнее на то, что слова, между которыми нет на первый взгляд ничего общего, могут оказаться синонимичными в определенных контекстах (recipto — promino): «Когда действительно мы говорим recipio tibi hoc, мы ничего дру­гого не хотим сказать этим, кроме как promino»2.

Бруни отмечает, что работы многих греческих авторов изоби­луют образными, «крылатыми» выражениями, заимствованными из произведений предшественников и заключающими в себе оп­ределенные обобщения и скрытый смысл. «Кто не усердствовал в обильном и разнообразном чтении самых различных писателей, — заявляет он, — с легкостью впадает в ошибку и плохо понимает то, что надлежит перевести»3.

Таким образом, первое требование к переводчику относится к тому аспекту перевода, который определяется как герменевти­ческий и заключается в полном понимании системы смыслов оригинального текста.

Второе требование касается порождения текста на языке пе­ревода. Бруни настаивает на том, что переводчик «должен владеть



1 Opere letterarie e politichc di Leonardo Bruni. P. 153.

2 Ibid. P. 155.

3 Ibid.

1 Opere letterarie e politiehe di Leonardo Bnmi. P. 155.

2 Ibid. P. 157.

3 Ibid.





языком, на который он хочет переводить, так хорошо, чтобы не­которым образом господствовать в нем и иметь его весь в своей власти. Так, чтобы, подыскивая при переводе соответствующее слово, он не уподоблялся бы нищему в поисках подаяния и не прибегал бы к заимствованию или не оставлял бы слово на гре­ческом языке из-за незнания латинского языка, он должен точно знать смысл и природу слов, чтобы не говорить modicus вместо parvus, iuventus вместо iuventa, fortitudo вместо robor, be Hum вместо prelium, urbs вместо civitas. Сверх того, он должен уметь различать между diligere и атаге, между eligere и expetere, между сиреге и оршге, между persuaders и perorare, между recipere и promitere, между expostulare и conquere и между другими, можно сказать, бесчисленными словами подобного рода»1. Но от переводчика требуется не только знание смысла слов латинского языка, не только умение различать все оттенки значений многочисленных синонимов. Переводчик «не должен быть несведущим в общепри­нятых нормах речи, используемых лучшими писателями. И когда он пишет, он должен их имитировать и избегать неологизмов, особенно несоответствующих и грубых»2.

Таким образом, Бруни призывает переводчиков в поиске форм выражения обращаться к лучшим образцам словесности на языке перевода. Именно там могут быть найдены модели для кон­струирования текста перевода, который должен непременно соот­ветствовать общепринятым нормам речи.

К наиболее грубым ошибкам в порождении высказываний на языке перевода, как мы видим, Бруни относит злоупотребление неологизмами, заимствованными из текста оригинала. Критикуя во второй части трактата неумелого переводчика, Бруни доста­точно подробно рассматривает примеры неумелого использова­ния лексики. «Что же следовало бы теперь сказать о словах, ос­тавленных на греческом языке, которые столь многочисленны, что кажется, будто перевод этого субъекта является, так сказать. полугреческим»3, — восклицает он и добавляет: «Однако нет ни­чего, что говорилось бы на греческом и не могло бы выразиться на латыни»4. Эта мысль интересна для понимания проблемы пе­реводимое™. В самом деле, если полагать, что язык перевода способен передать все, что может быть выражено на языке ори­гинала, то вопрос о переводимости решается Бруни однозначно в пользу перевода. Такая позиция свидетельствует о том, что автор трактата оценивает латинский язык по уровню выразительности

1 Орсгс Ictterarie e politiche di Leonardo Bruni. P. 159,

2 Ibid.

3 Ibid. P. 191.

4 Ibid.

наравне с греческим. Интересно, что вопрос о переводимости ре­шается Бруни лишь в отношении определенной пары языков, что, пожалуй, более верно, чем общие рассуждения о переводи-мости вообще. В истории перевода известно немало высказыва­ний о том, что тот или иной язык успешней переводит другие языки. Об этом говорили немецкие и русские писатели и фило­софы еще в XIX в. В наше время об этом писал Жорж Мунен. Он полагал, что легче переводит тот язык, который смог впитать в себя больший объем когнитивного опыта разных человеческих цивилизаций.

Бруни подчеркивает, что не принимает во внимание те ино­странные слова, которые не имеют своих точных эквивалентов в латинском языке. Он прекрасно понимает, что это является объек­тивным фактом асимметрии лексических систем любой пары язы­ков, в том числе и таких, как греческий и латинский. Его возму­щает злоупотребление греческими формами тогда, когда в латин­ском языке имеются точные эквиваленты: «Оставлять на греческом языке слова, для которых у нас есть отличные эквиваленты, — это признак величайшего невежества. Почему, например, politia ты осташтяешь мне на греческом тгоАлтвш, в то время как ты мог бы и должен был бы сказать латинскими словами res publicctf По­чему в тысяче мест ты ставишь oHgarchia, и democratia, и aristo-cratia, оскорбляя слух аудитории столь неупотребительными и неизвестными названиями, в то время как для всех них у нас, на латыни, есть превосходные и употребительные слова? Наши ла­тиняне, в самом деле, для этих трех терминов сказали бы раисо-rum potentia — власть меньшинства, populans status — народное го­сударство, optimorum gubematio — правительство (правление} опти-

Но Бруни интересуют не только лексические аспекты пере­вода. Он обращается к такой категории, как гармония текста, иначе говоря, затрагивает вопросы стилистики. Тем самым значи­тельно расширяется его представление о единице перевода. Бру­ни пишет, что переводчику «необходимо обладать слухом и его [автора] проницательностью, чтобы не погубить и не расстроить того, что было сказано в изысканной и гармоничной манере»2. Он отмечает, что у каждого автора — своя манера письма, свой стиль, слог. И переводчик должен непременно почувствовать и попытаться передать эту индивидуальность. Бруни приводит при­меры разных стилей известных писателей: Цицерону свойственны величественность и многоречивость, Саллюстию — сдержанность

Opere Ictterarie e politiche di Leonardo Bruni. Ibid. P. 159.





и краткость, Ливию — несколько шероховатая велеречивость. Он требует от переводчика следовать стилю автора оригинала: «По­этому, если он будет переводить из Цицерона, он не сможет обойтись без того, чтобы передать его столь пространные, бога­тые и изобилующие разнообразием периоды, вплоть до последнего фразеологического оборота, то с ускорением, то с замедлением. Если он будет переводить Саллюстия, ему будет необходимо оце­нить почти каждое слово и быть очень точным и скрупулезным и для этого быть в определенной мере сжатым и лаконичным»1.

Но есть и еще один аспект перевода, на который Бруни об­ращает внимание, — это ритмический рисунок речевого произве­дения. Автор трактата справедливо отмечает, что очень трудно переводить произведения, которые в оригинале написаны в рит­мической и изысканной манере. Он показывает, как следует пере­водить ритмическую прозу: «Необходимо продвигаться по членам (предложения), по вводным словам, по периодам и заботиться о том, чтобы предложение вышло в конце концов хорошо постро­енным и связным»2.

Таким образом, для Бруни верность перевода заключается в точной передаче не только смысла подлинника, но и его формы, и чем замысловатей эта форма, тем сложнее задача переводчика. Форма же состоит не только в определенном ритмическом ри­сунке. Бруни говорит о необходимости сохранения в переводе всех «украшений» речи. Украшения же он делит на две группы: украшения слов и украшения мыслей. Первые составляют больше трудностей для переводчика, так как построены главным образом на фонетической гармонии слов языка оригинала. Бруни сознает, что при переходе к другому языку подобной гармонии достичь сложно. Что же касается украшений мыслей — образных выраже­ний, фигур речи и прочих риторических приемов, то они обяза­тельно должны быть восприняты переводчиком и сохранены им в переведенном тексте, в противном случае изящный текст ориги­нала превращается в топорный и грубый текст перевода.

Бруни формулирует общее правило хорошего перевода, так сказать, от противного, показывая, какие ошибки в переводе не­допустимы: «В общем, изъяны переводчика состоят в следующем: или в плохом понимании того, что надлежит перевести, или в скверном его изложении, или же в предсташтении не точным, не изящным и беспорядочным того, что первым автором было изло­жено точным и изысканным образом. В действительности любой, кто, не обладая литературными познаниями, позволяющими ему

избежать всех этих недостатков, берется переводить, по праву заслуживает порицания и осуждения — и потому, что вводит чи­тателей в разнообразные заблуждения, подменяя одно другим, и потому, что принижает величие первого автора, выставляя его в смешном свете и бездарным»1.

Наши рекомендации